Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

и уберечь память о гордых Мортонах от позора, коим считается бедность, а что до нас, мы переживем. Однако по большей части люди были милосердны. Денег не хватало даже на достойные похороны, не говоря уже о пышных, подобающих мисс Филлис по праву рождения, а на церемонию были приглашены многие из тех, кто мог бы немного позаботиться о ней при жизни. Среди прочих был сквайр Харгривз из Ботвик-Холла, что за пустошью. Он приходился Мортонам дальним родственником, так что, когда он приехал, его попросили возглавить скорбящих в связи со странным отсутствием сквайра Мортона, которое меня не то чтобы удивляло: понаблюдав за ним в ту ночь из-за ставен, я считала, что он практически лишился рассудка. Сквайр Харгривз вздрогнул, когда ему оказали честь, попросив пойти впереди гроба.

– Где ее племянник? – спросил он.

– Никто не видел его с восьми часов утра прошлого четверга.

– Но я-то видел его в четверг в полдень, – сказал сквайр Харгривз и выругался. – Он пришел через болота, рассказал о теткиной смерти и попросил одолжить ему денег на похороны под залог золотых пуговиц. Сказал, что я его кузен и могу пожалеть джентльмена в такой крайней нужде; что эти пуговицы – первый подарок ему от матери, и я должен их сберечь, потому что когда-нибудь он разбогатеет и вернется их выкупить. Он не знал, что его тетя так больна, иначе расстался бы с ними еще раньше, хотя и ценил их дороже любых сокровищ. Я дал ему денег, но пуговицы брать не стал. Он умолял меня никому об этом не рассказывать, но если человек пропал, мой долг – сообщить все, что знаю.

Так их бедность стала достоянием общественности! Впрочем, об этом и думать забыли, разыскивая сквайра на болотах. Два дня поисков ничем не увенчались, на третий вышли более сотни человек – рука об руку, шаг за шагом, не оставляя без внимания ни пяди земли. Его нашли окоченевшим, с деньгами сквайра Харгривза и золотыми пуговицами матери, запрятанными в карман жилета.

И мы похоронили его рядом с бедной тетей Филлис.

После того как сквайра Джона Мармадьюка Мортона нашли мертвым на сумрачных болотах при столь печальных обстоятельствах, кредиторы, казалось, потеряли к поместью всякий интерес – собственно, за семь лет они и так выжали его как лимон. Долгое время никто, казалось, не знал, кому на самом деле принадлежит Мортон-холл и прилегающие земли. Старый дом обветшал: в дымоходах свили гнезда скворцы, плиты на террасе перед домом заросли высокой травой; стекла в окнах были разбиты – никто не знал, как и почему, ибо деревенские дети сочинили историю, что в доме водятся привидения. Летом мы с Этелиндой иногда ходили туда по утрам и срезали розы, которые душил разросшийся повсюду вьюнок, пытались немного прополоть старый цветник, но обе были уже немолоды и после работы в согбенном положении маялись от боли в спине. И все же мы чувствовали себя счастливее, когда нам удавалось расчистить хоть небольшой участок, однако предпочитали не ходить туда после обеда и уходили из сада задолго до первых сумерек.

Мы не хотели расспрашивать бывших слуг – многие из них стали теперь ткачами на фабриках Драмбла, а не славными садовниками и землекопами, – кто у нас новый сквайр и где живет. Но однажды в Мортон-холл приехал известный лондонский адвокат и наделал немало шума. Он представлял генерала Мортона, который теперь сделался сквайром, хотя и обретался в далекой Индии. Ему написали и объявили наследником, хотя он был очень дальним родственником, кажется, еще до сэра Джона. А теперь он поручил отремонтировать дом на те деньги, что имелись у него в Англии, потому что до его возвращения в Мортон-холле поселятся три его незамужних сестры из какого-то города на севере. Адвокат вызвал из Драмбла строителя и отдал распоряжения. Мы полагали, что лучше бы он нанял Джона Кобба, мортонского зодчего и столяра, что сделал гроб для сквайра, а до того – для отца сквайра, но вместо этого появилась толпа рабочих из Драмбла, которые слонялись и мельтешили в доме, балагуря в этих величественных комнатах. Мы с Этелиндой не приближались к усадьбе, пока они не уехали со всем своим добром. И какая перемена! Старые окна с тяжелыми витражами, наполовину заросшие виноградной лозой и розами, исчезли, их сменили большие, одностворчатые. Внутри новые камины – все современное, модное, по последнему писку – вместо латунных подставок, на которые укладывали массивные поленья во времена старого сквайра. Квадратный турецкий коврик под обеденным столом, который устраивал мисс Филлис, оказался недостаточно хорош для новых Мортонов: столовая вся была устлана коврами. Мы заглянули в старую столовую – ту, где был накрыт обед для пуританских проповедников, – или переднюю гостиную, как ее называли в последние годы. Там стоял сырой, землистый запах, она служила чуланом. Мы тут же закрыли дверь и в разочаровании ушли. Дом больше не был похож на наш почтенный Мортон-холл.

– И все же эти дамы – Мортоны, – сказала мне Этелинда. – Нельзя об этом забывать: мы должны нанести им визит вежливости, как только они появятся в церкви.

И мы пошли. Однако прежде, чем засвидетельствовать им свое почтение в поместье, мы немного послушали, что о них говорят, и понаблюдали сами. Их горничная жила в деревне – теперь ее называли горничной, но прежде она была их единственной прислугой, о чем вскоре сама проболталась, стоило нам начать расспросы. Но мы не посмотрели на нее свысока: она была дочерью доброго и честного фермера из Нортумберленда. Хотя что она сотворила с нашим прекрасным английским! Считается, что ланкаширцы говорят с сильным акцентом, но я хотя бы разбираю наш славный язык; зато когда миссис Тернер назвала нам свое имя, мы с Этелиндой могли поклясться, что она сказала «Дона», и испугались, что она ирландка. Ее хозяйки, что называется, перешагнули расцвет молодости: мисс Софронии – старшей мисс Мортон – исполнилось шестьдесят, мисс Аннабелла была на три года моложе, а мисс Дороти (или Беби, как они звали ее между собой) – еще двумя годами младше. Миссис Тернер была с нами очень откровенна – отчасти, не сомневаюсь, потому, что слышала о нашей былой связи с семьей, а отчасти потому, что была записной болтушкой и радовалась любому слушателю. Так, в первые же дни мы узнали, что каждая из леди желала восточную спальню – ту, что выходила на северо-восток. Во времена старого сквайра там никто не спал, но туда вели две ступеньки, и, как сказала мисс Софрония,