Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

воли покойного Энн Ли некоторое время сидела молча, а потом сказала, что хочет поговорить с Сэмюелем Ормом наедине. Сыновья вышли через кухню и побрели в поле, не обращая внимания на метель. Братья, совершенно разные по характеру, тем не менее очень любили друг друга. Уилл, старший, был похож на отца: суровый, сдержанный и безупречно честный. Том же – десятью годами младше – внешностью и мягким, деликатным нравом больше походил на девчонку: вечно льнул к матери и побаивался отца. Братья шли молча, поскольку привыкли говорить только по делу и едва ли владели более мудреным языком, пригодным для описания чувств.

Тем временем их мать дрожащими пальцами взяла мистера Орма за руку.

– Сэмюел, мне нужно сдать ферму внаем, просто необходимо!

– Сдать ферму? Что на тебя нашло, женщина?!

– Ох, Сэмюел! – воскликнула она, и глаза ее наполнились слезами. – Мне придется переехать в Манчестер. И сдать ферму.

Сэмюел задумчиво смотрел на нее и какое-то время молчал.

– Если ты все решила, – произнес наконец он, – отговаривать не буду: надо – значит, поезжай. Нелегко тебе придется в Манчестере, ну да не мое дело. Только представь, как будешь покупать картошку, чего тебе сроду не доводилось. Ну что ж! Не мое дело. Мне это даже на руку. Наша Дженни собралась замуж за Тома Хиггинботэма, а он говорил, что сначала хочет подыскать кусок земли. Его отец, полагаю, когда-нибудь умрет, и сын получит Малую ферму. А пока…

– Так сдай ему нашу! – все с тем же пылом перебила она.

– Да уж. Думаю, он ее мигом приберет. Но сейчас я не стану с тобой торговаться – нехорошо это, давай чуток обождем.

– Я не могу ждать, давай решим все разом!

– Ладно, ладно, я обговорю это с Уиллом, вон он идет. Пойду с ним потолкую.

Мистер Орм нагнал парней и, не тратя времени, изложил им суть вопроса.

– Уилл, твоя мама намерена переехать в Манчестер и желает сдать ферму внаем. Что ж, я готов взять ее для Тома Хиггинботэма, однако я люблю торговаться, а с твоей матерью сейчас разговор не заладится. Давай-ка, мой мальчик, возьмемся с тобой за это дело и попробуем надуть друг друга – день сегодня холодный, хоть согреемся.

– Сдать ферму? – в один голос воскликнули братья в крайнем изумлении. – Переехать в Манчестер?!

Обнаружив, что ни Уиллу, ни Тому об этих планах еще ничего не известно, Сэмюел Орм заявил, что умывает руки до тех пор, пока они не поговорят с матерью. Вероятно, она ошарашена смертью мужа; он подождет день-другой и никому ничего не скажет, даже самому Тому Хиггинботэму, а может, вообще придержит ферму для себя. Мальчикам лучше пойти обсудить все с матерью. Он попрощался и ушел.

Уилл был мрачнее тучи, однако хранил молчание, пока они не подошли к дому. Там он сказал:

– Том, ступай в хлев, покорми коров. Я хочу поговорить с мамой наедине.

Когда Уилл вошел, мать сидела у огня, глядя на угольки. Она не слышала его шагов, утратив на какое-то время способность реагировать на окружающий мир.

– Мама! Что еще за разговоры о Манчестере? – спросил он.

– Ох, сынок! – обернувшись, заговорила она с мольбой в голосе. – Я должна поехать и отыскать нашу Лиззи. Не могу спокойно сидеть здесь, думая о ней. Много раз, пока отец спал, я вставала с постели, пробиралась к окну и во все глаза смотрела в сторону Манчестера, представляя, как отправлюсь в путь через топи и пустоши, пока не дойду до города, а там стану заглядывать в каждое понурое лицо, пока в конце концов не найду среди них нашу Лиззи. А когда в лощинах тихо дул южный ветер, мне, бывало, чудилось (это все выдумки, знаю), что она зовет меня. И голос будто раздавался все ближе и ближе, пока наконец рыдания: «Мама!» – не звучали у самой двери. Уж не раз я прокрадывалась вниз, отпирала щеколду и вглядывалась в тихую темную ночь, надеясь увидеть Лиззи, – и не видела ни единого существа, только звук затихавшего ветра наполнял меня тоской и горечью! О, не проси меня оставаться здесь, когда она, возможно, погибает от голода, как этот несчастный юноша из притчи! – возвысила голос мать и залилась слезами.

Уилл глубоко опечалился. Он был достаточно взрослым и знал о семейном позоре: два с лишним года назад отцу вернулось письмо, отправленное дочери, с припиской от ее манчестерской хозяйки, где сообщалось, что Лиззи оставила службу – и по какой причине. Уилл разделял отцовский гнев, хотя все же счел его чрезмерно суровым, когда отец запретил рыдающей, убитой горем жене отправиться на поиски бедного согрешившего ребенка, заявив, что отныне у них нет дочери, она все равно что умерла, и ее имя никогда больше не прозвучит на рынке или за столом, в благословении или молитве. Уилл хранил молчание, поджав губы и хмуря лоб, когда соседи говорили, что смерть бедной Лиззи состарила отца и мать: мол, скорбящие родители никогда не оправятся от своего горя. Ему и самому казалось, что несчастье состарило его раньше времени; он завидовал Тому и тем слезам, что младший брат пролил над прекрасной безвинной покойной бедняжкой Лиззи. Иногда Уилл думал о ней, скрежеща зубами от ярости, готовый пришибить сестру за этот позор. Мать никогда не упоминала о ней до этой минуты.

– Мама, – сказал он наконец. – Лиззи могла умереть. Скорее всего так и случилось.

– Нет, Уилл, она жива! – возразила миссис Ли. – Господь не допустит ее смерти, пока я вновь ее не увижу. Ты не знаешь, как я молилась – снова и снова, чтобы еще раз увидеть ее милое личико и сказать, что я ее прощаю, хоть она и разбила мне сердце – разбила, Уилл!

Минуту-другую сдавленные рыдания не давали ей продолжить.

– Тебе этого не понять, иначе ты не говорил бы, что она умерла. Бог милостив, Уилл! Он гораздо сострадательнее человека. Я бы никогда не смогла говорить с твоим отцом, как с ним, но даже отец в конце концов ее простил. Это были его последние слова, так он и сказал. Ты же не будешь суровее отца, Уилл? Не пытайся мне помешать – я все равно отправлюсь на ее поиски.

Уилл долго сидел неподвижно, и наконец промолвил:

– Я не буду тебе мешать. Думаю, она мертва, но это не имеет значения.

– Она жива, – с тихой убежденностью перебила мать. Не обращая внимания, Уилл продолжил:

– Мы переедем в Манчестер на год, ферму сдадим Тому Хиггинботэму. Я наймусь в кузнецы, а Том