Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

прыгнул следом. Мэгги вынырнула на поверхность с выражением ужаса на лице, но увидев его рядом в алых отсветах пылающего корабля, закрыла глаза и словно погрузилась в мирный и спокойный сон. Он поплыл, увлекая за собой балку, и, задыхаясь, проговорил:

– Думаю, мы недалеко от Лландидно, поскольку мыс Литл-Орм уже миновали.

Он увлекал ее прочь от обжигающего жара и кровожадных вспышек пламени в спокойные темные воды, стараясь держаться к отражавшейся на поверхности лунной дорожке, и как только ему удалось добраться до этой серебристой полосы и на них упал свет, посмотрел на Мэгги. Ее голова покоилась на деревянной балке, сама она была тиха и неподвижна. Этого он вынести не мог.

– Мэгги, дорогая! Скажи что-нибудь!

Голос любимого вернул ее от ворот смерти, с огромным усилием она открыла подернутые поволокой глаза и устремила взор ввысь, словно ничего, кроме переливающихся призрачным светом небес, не могла видеть. А потом ее веки снова сомкнулись, и ему показалось, что он остался во всем мире один, наедине с Богом.

– Потерпи немного: скоро все будет позади. Наверняка в Лландидно видели зарево, так что скорее всего отправили к кораблю лодки.

Он старался держаться в полосе света, чтобы их заметили те, кто отправился на помощь, хотя эта полоса и вела чуть в сторону от берега. Он отчаянно плыл вперед, и в какое-то мгновение ему показалось, что раздался ее последний хриплый вздох, приглушенный плеском воды. Силы покинули его, и он лежал на волнах, словно ему самому предстояло умереть и вместе с ее душой вознестись по этому пурпурному тоннелю, что ведет на небеса.

Следующим звуком, прорвавшимся в его сознание, был плеск весел. Он поднял голову и, собрав последние силы, закричал. Сидевшие в лодке люди подняли их на борт и внимательно осмотрели Мэгги при свете фонаря. Они говорили на валлийском языке, и, упав на колени, Фрэнк принялся молить их, чтобы побыстрее доставили их на берег. Спасители не понимали его, но догадались, о чем он. Фрэнк целовал ее лицо, растирал руки, отжал мокрые волосы и приложил ее ступни к своей теплой груди.

– Нет, она жива, – повторял он упрямо, хоть и ловил на себе печальные и сочувственные взгляды валлийцев.

Добрые жители Лландидно, едва узнав о несчастье, постигшем корабль у их берега, уже приготовили для потерпевших крушение кров и стол. Фрэнк шел рядом со своей Маргарет, когда ее несли по отлогому каменистому берегу несколько мужчин, с его одежды и волос струилась вода.

У первого же дома процессия остановилась, Мэгги внесли внутрь, уложили на кровать и послали за местным доктором.

Тот внимательно ее осмотрел и заключил:

– Слава богу, жива, хоть и очень слаба.

– Я знал это, – еле слышно сказал Фрэнк, и у него тотчас же подкосились ноги. Сначала он упал на колени, вознося молитву Господу, а потом потерял сознание.

Доктор делал все, что в его силах. Всю ночь он переходил от дома к дому, стараясь хоть как-то помочь тем пассажирам, что сумели добраться до берега.

Наутро Фрэнк пришел в себя настолько, что, сидя возле постели Мэгги, сумел написать письмо отцу и отправил его в Конуэй с шустрым местным мальчишкой. Ближе к вечеру Мэгги очнулась. С мгновение ее взгляд блуждал по комнате, она судорожно дышала, а потом вдруг, закрыв лицо руками, разрыдалась и сквозь слезы выдавила:

– Эдвард… Ты не знаешь, что с ним?

– Я обошел здесь все дома, но среди тех, кто выбрался на берег, его нет. Возможно, он в каком-то другом месте на побережье.

Мэгги некоторое время молчала, а потом, взглянув на него так, словно увидела впервые, медленно проговорила:

– Ничего не понимаю. Голова словно не моя, в ушах звон. Откуда ты взялся, как там оказался? – Она невольно содрогнулась при воспоминании о пережитом ужасе.

Сначала Фрэнк ради ее благополучия не хотел вспоминать о событиях прошлой ночи, но потом понял, что она не успокоится, пока не получит ответы на все свои вопросы.

– Ты же помнишь, что отправила мне письмо, в котором все рассказала. Я получил его… позавчера, ближе к вечеру. Ты же не думала, что я отпущу тебя в Америку одну? Не стану говорить дурно о бедняге Эдварде, но мы оба должны признать, что он совсем не тот, кто мог бы должным образом обеспечить тебе безопасность. Вот я и решил поехать с тобой. Не знаю, как долго я собирался путешествовать инкогнито, поскольку мне совершенно не хотелось общаться с твоим братом, но теперь вижу, что это было не самое лучшее решение. Так вот. После того как получил твое письмо, я отправился прямиком в Ливерпуль, где собирался присоединиться к тебе. В памяти сразу всплыли наши с тобой давние разговоры о Канаде и Австралии, и мне показалось, что мечта начала осуществляться. К тому же я подозревал – да и сейчас подозреваю, – что твое решение поехать с Эдвардом было принято не без помощи моего отца.

– Нет-нет, Фрэнк! – возразила Мэгги. – Ты ошибаешься. Я не могу сейчас тебе рассказать всего, но твой отец, напротив, был ко мне очень добр. Он никогда не уговаривал меня уехать, хотя, кажется, и сказал, что это поможет спасти Эдварда.

– Не волнуйся так, любовь моя: у нас еще будет время, и ты мне все расскажешь, вот только доберемся до дома. А пока я постараюсь поверить, что мой отец не принуждал тебя к этому путешествию. Но, согласись, после всего, что произошло, вполне естественно, что я заподозрил неладное. Я лишь сказал Мидлтону, что должен его покинуть и уехать с первым же поездом. Не сразу я сообразил посмотреть, сколько у меня с собой денег, а их оказалось совсем немного. Мне предстояло терпеть лишения и как-то самому зарабатывать на жизнь. Я помню, как мечтал, что мы будем очень счастливы, даже если придется терпеть лишения в этом новом мире, который на самом деле не так уж и нов. Ты написала, что поедешь в каюте третьего класса, и я понял, что это как нельзя кстати – соответствует моим возможностям.

– Благодаря доброте Эрминии мы расположились с комфортом. Втайне от меня она попросила твоего отца купить нам билеты в первый класс.

– В самом деле? Моя дорогая сестренка! Как всегда, готова броситься на помощь ближнему. Теперь мне становится смешно при мысли, с какой готовностью я избавился от одежды, которая выдавала мой статус, и надел ту, что обычно носят бедняки. По прибытии в Ливерпуль я продал свои часы. Это было только вчера, а кажется, что