Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

память о той, что покинула этот свет, о той, которая мало что могла сделать при жизни и была обречена просто наблюдать, которая безропотно довольствовалась тем, чтобы быть нежной, благочестивой, терпеливой и безгрешной, – память о слабой здоровьем миссис Бакстон.

Лиззи Ли

Перевод. Е.Н. Пономоренко

Глава 1

Когда Смерть приходит в дом на Рождество, сам контраст между днем сегодняшним и тем, как он воспринимался всегда, делает скорбь еще более горькой, а отчаяние – более беспросветным. Джеймс Ли умер рождественским утром 1836 года, в тот самый миг, когда далекие колокола на церкви в Рочдейле зазвонили к началу службы. За несколько минут до кончины он открыл уже стекленевшие глаза и слабым движением губ дал понять жене, что еще не все сказал. Она склонилась над ним и уловила прерывистый шепот:

– Я прощаю ее, Энни! И да простит меня Бог!

– О, мой дорогой, мой любимый! Ты только поправляйся, и я никогда не устану благодарить тебя за эти слова! Отец Небесный благословит тебя за них. Жар вроде спадает, родной, может… О господи!

Пока она говорила, Джеймс умер.

Они прожили в браке двадцать два года, девятнадцать из которых были наполнены таким покоем и счастьем, какие достигаются только благодаря абсолютной праведности с одной стороны и безграничному доверию, любви и покорности – с другой. Знаменитые строки Мильтона[7] можно было бы вставить в рамку и повесить на стену в качестве закона их супружеской жизни, ибо муж воистину являлся посредником между женой и Господом. Поэтому сама мысль о том, что он с ней строг, показалась бы ей греховной, хотя, несомненно, он был тверд, суров и непреклонен в той же мере, сколь и праведен. Однако последние три года ее сердце стонало и роптало, она восставала против мужа как против тирана затаенным, угрюмым бунтом, который разрушал прежние устои ее супружеского долга и привязанности и отравлял источники, из которых прежде проистекали любовь и почтение.

Но предсмертные слова мужа вернули его на престол в ее сердце и пробудили покаянную тоску за годы мучительного отчуждения. Вот почему сыновья не смогли уговорить ее выйти к добросердечным соседям, которые заходили по дороге из церкви, чтобы выразить сочувствие и вместе оплакать утрату. Нет! Она останется с покойным мужем, который наконец, после трех лет молчания, заговорил с ней ласково. Кто знает: будь она с ним понежней и не замкнись в своем гневе, возможно, он бы смягчился раньше – и вовремя?

Миссис Ли сидела у его кровати, раскачиваясь взад-вперед, а внизу, то ближе, то дальше, раздавались шаги. Она скорбела уже так давно, что у нее не осталось сил на еще одну бурную вспышку горя. На щеках ее залегли глубокие морщины, а слезы тихо и непрестанно текли весь день. Но когда спустилась зимняя ночь, а соседи разошлись по домам, она скользнула к окну и с тоской воззрилась на темно-серые вересковые пустоши. Она не слышала ни голоса сына, окликнувшего ее с порога, ни шагов, когда он подошел ближе, и вздрогнула лишь тогда, когда он тронул ее за плечо.

– Мама, пойдем к нам! Дома остались только мы с Уиллом. Милая матушка, ты нам так нужна!

Голос паренька дрогнул, он заплакал. Миссис Ли, казалось, с усилием оторвала взгляд от окна и, вздохнув, исполнила просьбу сына.

Мальчики (хотя Уиллу уже почти исполнился двадцать один год, она до сих пор считала его мальчишкой) сделали все, что было в их силах, пытаясь устроить ее в гостиной поудобнее. Даже она сама в прежние дни, до постигшего ее горя, не смогла бы разжечь огонь ярче и лучше вычистить очаг к возвращению мужа, чем они постарались сегодня. Посуда была уже расставлена, чайник кипел, и мальчики совладали со своей скорбью, обратив ее в сдержанное воодушевление. Они обихаживали мать, как умели, но она почти не обращала на них внимания: не противилась и безмолвно принимала все уговоры, – однако их забота не трогала ей душу.

После чаепития, которое было лишь пустой формальностью, Уилл переставил посуду на комод. Мать апатично откинулась на спинку стула.

– Мама, хочешь, Том почитает тебе Библию? У него это выходит лучше, чем у меня.

– Да, сынок! – откликнулась она почти с нетерпением. – И то верно! Прочти-ка мне «Блудного сына». Давай же, детка! Будь добр!

Том отыскал нужную главу и прочел ее – с выражением, как учат в деревенских школах. Мать наклонилась вперед, приоткрыв губы и распахнув глаза; все ее тело выражало напряженное внимание. Уилл сидел, свесив голову. Он знал, почему была выбрана именно эта глава, напоминавшая о семейном позоре. Когда чтение подошло к концу, он продолжал сидеть в угрюмом безмолвии, не поднимая головы. Однако лицо матери просветлело – впервые за весь день. Взгляд ее стал мечтательным, словно узрел некое видение; наконец она придвинула к себе книгу и, водя пальцем по тексту, начала негромко читать, повторяя слова о горькой печали и глубоком унижении, но более всего ее тронуло то, с какой нежностью отец принял раскаявшегося блудного сына.

Так прошел рождественский вечер на Ближней ферме.

Накануне дня похорон темную, колышущуюся под ветром равнину завалило снегом. Черный грозовой небосвод неподвижно распростерся над белой землей, когда покойника выносили из дома, хозяином которого он так долго был. Следом по двое шли скорбящие, образуя траурную процессию, чей извилистый путь пролегал через нетронутые снега к церкви Милн-Роу, то теряясь в какой-нибудь лощине среди голых пустошей, то медленно восходя на вздымающиеся склоны. После похорон никто не задержался, ибо многим соседям, провожавшим покойника к месту упокоения, предстоял долгий путь, а медленно падавшие белые хлопья были предвестниками сильной бури. Лишь один старый друг проводил вдову и ее сыновей до дому.

Семейство Ли владело Ближней фермой на протяжении нескольких поколений, что, однако, не намного возвышало их над уровнем простых батраков. У них имелся дом, хозяйственные постройки – до крайности ветхие – и около семи акров скудной неплодородной земли, на возделывание которой никогда не было средств. Их едва хватало на жизнь, и в семье было принято обучать сыновей какому-нибудь ремеслу – например, колесному или кузнечному делу.

Джеймс Ли передал завещание старику, сопроводившему их домой, и тот зачитал его вслух. Джеймс оставил ферму своей верной супруге Энн Ли до конца ее дней, а после нее – сыну Уильяму. Для Томаса в сберегательном банке должно было накопиться сто с лишним фунтов.

После оглашения