Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

прошла целая вечность. В магазине дешевого готового платья я приобрел вещи, какие надел бы пассажир третьего класса. Потом меня осенило, что ты не написала названия корабля, на котором собиралась отплыть в Америку!

– Я сама его не знала, пока не приехала в Ливерпуль. Мистер Бакстон сообщил нам лишь, что корабль отплывает пятнадцатого числа.

– Я пришел к выводу, что, должно быть, речь идет об «Анне-Марии», и не стал терять времени даром. Корабль поднял якорь, едва только я ступил на борт. Не помнишь, как в самый последний момент к нему подплыла лодка? В ней было трое?

– Нет, я была уже внизу, в своей каюте, старалась не думать… – Мэгги, слегка зардевшись, замолчала, не в силах продолжать.

– Так вот. Когда я поднялся на борт, начало смеркаться, а может, то был туман, затянувший реку. Как бы то ни было, чтобы тебя отыскать, мне пришлось вглядываться в лицо каждой женщины, а их на палубе третьего класса было так много! Я бродил с палубы на палубу, опасаясь, что перепутал корабль. Наконец сел, не в силах больше ходить, и каждый раз, когда открывалась дверь, вскакивал и всматривался в лицо вошедшего, но тебя все не было. Тогда я начал размышлять, как поступить дальше: сойти на берег в Ирландии или добраться до Нью-Йорка и дожидаться тебя там. Это были самые ужасные несколько часов. Я не мог ничего поделать, и неизвестность сводила меня с ума. Мне и в голову не приходило, что ты можешь ехать первым классом.

Мэгги была так потрясена, что просто промолчала, к тому же мысль об Эдварде тяжелым грузом лежала у нее на душе.

– А потом вспыхнул пожар. Как и почему – полагаю, теперь этого уже не удастся установить. Он начался в той части судна, где располагались пассажиры третьего класса, и я возблагодарил Господа за то, что тебя там не оказалось. Второй помощник капитана попросил, чтобы кто-то спустился с ним в трюм и помог выбросить за борт порох, пока он не взорвался. Я решил пойти с ним. Работа оказалась не из простых и потребовала времени. Когда мы наконец справились с поставленной задачей, огонь уже распространился. Не помню, в какой момент до моего слуха донесся голос Эдварда: он выкрикивал твое имя.

Мэгги слушала его и беззвучно плакала. Было решено, что, как только ей станет лучше, они отправятся в путь и постараются разузнать что-нибудь об Эдварде. Фрэнк готов был отдать свою единственную драгоценность (бриллиантовый амулет матери, который всегда носил с собой), чтобы выручить немного денег, но добрые валлийцы не приняли от него такого подношения. У них было немного денег, и они с готовностью одолжили их выжившим пассажирам «Анны-Марии». Одетые как простые крестьяне, Фрэнк и Мэгги отправились в путь.

Стояло ясное морозное утро – первое в эту зиму. Вскоре дорога пошла круто вверх, в горы, тянувшиеся вдоль побережья, откуда открывался вид на бурлящее внизу море. В каждой деревне они останавливались, и Фрэнк наводил справки об Эдварде с помощью возниц, знавших валлийский, но все без результата. Время от времени Фрэнк заходил в дом, если ему говорили, что там кто-то умер, а когда выходил и их с Мэгги взгляды встречались, по его торжественному и мрачному виду она без лишних слов понимала, что это не тот, кого они ищут.

В Абергеле они остановились на постоялом дворе немного передохнуть. К тому же город оказался достаточно большим, и чтобы его обойти, потребуется время. Мэгги, поскольку все еще была очень слаба, прилегла и, закрыв глаза, постаралась отрешиться от воспоминаний об обезумевшей толпе, мечущейся в кроваво-красных отблесках пламени.

Фрэнк вернулся примерно через час. За ним, осторожно ступая на цыпочках, вошел мистер Бакстон, который с трудом сдерживал рыдания, но, увидев бледную фигурку Мэгги, протянул к ней руки и воскликнул:

– Дорогая моя! Доченька! Да благословит тебя Господь!

Больше он не мог вымолвить ни слова из-за душивших его слез, поэтому просто вложил руку девушки в ладонь Фрэнка и взял их сомкнутые руки в свои.

– Отец, – хрипло произнес Фрэнк, глаза которого тоже наполнились слезами, – узнал о пожаре еще до того, как получил мое письмо. Мне следовало догадаться, что в Ливерпуле быстро узнают о происшествии. Я написал отцу, что еду с тобой в Америку, но, к счастью, он его еще не получил.

Мэгги заметила, как переглянулись отец и сын, и поняла, что доверие между ними восстановлено.

– А моя мама? – спросила она наконец.

– Она здесь, – разом ответили отец и сын, и на лицах обоих отразилась печаль.

– О! И где же она? Позвольте мне пойти к матери! – воскликнула Мэгги, пытаясь встать, но лица мужчин остановили ее.

– Она здесь, потому что Эдвард утонул… мертв, – произнесла она медленно.

– Да, она с ним. Его тело вынесло на берег прошлой ночью. Твоя мама и мой отец узнали об этом, когда приехали сюда. Тебе под силу вынести это зрелище? Она от него не уйдет.

– Отведите меня к ней, – попросила Мэгги.

Эдвард лежал на кровати и даже сейчас казался полным надежд и житейских планов. Миссис Браун оглянулась, увидела Мэгги, но даже не поднялась со своего места в изголовье кровати, словно опасалась надолго оторвать взгляд от дорогого лица своего несчастного сына. Мэгги опустилась рядом с ней на колени, и мать заговорила тихим, но уже без рыданий, голосом, ибо ее несчастное сердце никак не могло найти облегчения в слезах.

– Он умер! Покинул меня! И больше никогда не вернется! Если бы он уехал в Америку, прошли бы годы, но он смог бы ко мне вернуться. А теперь этого никогда не произойдет… никогда! Никогда!

Отзвуки ее голоса затихли, как затихают в отдалении завывания ночного ветра, и в комнате воцарилась тишина – куда горестнее и безнадежнее, чем любые страстные слова скорби.

И по сей день ничего не изменилось. Она по-прежнему ценит своего покойного сына больше, чем, будь они у нее, тысячу дочерей – таких счастливых и процветающих, как Мэгги, которая обрела богатство в любви множества людей. Если бы Мэгги не проявляла такого почтительного уважения к горю своей преданной сыну матери, могло бы показаться странным, что та не желает, чтобы ее утешила такая славная и заботливая дочь. Мэгги относится к ней с таким нежным сочувствием, не думая о себе и своих желаниях, что Фрэнк, Эрминия, мистер Бакстон, Нэнси и все остальные проявляют к ней такое же почтение и сочувствие.

И над старыми, и над молодыми витает, точно голубь,