Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

пока сможет пойти в хорошую школу, о чем он так мечтал. Но через год ты вернешься, мама, и перестанешь убиваться по Лиззи, и будешь вместе со мной думать, что она умерла. Как по мне, так даже спокойнее, нежели считать ее живой, – закончил он едва слышно.

Мать покачала головой, ничего не ответив, и тогда Уилл спросил:

– Ты согласна, мама?

– Я согласна вот на что, – сказала она. – Если за весь год я не смогу разыскать ее в Манчестере и ничего о ней не узнаю, то еще до конца этого самого года мое сердце будет разбито, и когда я упокоюсь в могиле, ни любовь, ни горе не будут иметь надо мной власти. Я согласна, Уилл.

– Что ж, так тому и быть. Я не скажу Тому, зачем мы едем в Манчестер. Лучше поберечь его чувства.

– Как пожелаешь… – ответила она печально. – Только бы поехать.

Еще до того, как в укромных рощицах вокруг Ближней фермы зацвели дикие нарциссы, семейство Ли обосновалось в манчестерском доме – если только они могли считать это место домом. Там не было ни сада, ни хозяйственных построек, ни открытого всем ветрам выгона, ни бескрайнего вида на вересковую пустошь и лощину; не было бессловесных животных, за которыми нужно ухаживать, и никаких старых навязчивых воспоминаний, которых им не хватало больше всего, пускай даже те хранили в себе скорбь о мертвых и о том, что они потеряли навсегда.

Миссис Ли перенесла утрату легче, чем ее сыновья. Лицо женщины оживилось, впервые за долгие месяцы: теперь у нее появилась надежда – пусть и горькая, но все-таки надежда. Она выполняла домашние обязанности, какими бы странными и сложными они ни казались, хотя городской образ жизни приводил ее в полное замешательство. Однако, когда дом был «прибран», а мальчики возвращались вечером с работы, она одевалась и тихонько выскальзывала за дверь – как ей казалось, незамеченной, даром что Уилл всякий раз тяжело вздыхал. Частенько она возвращалась уже за полночь, бледная и уставшая, с почти виноватым выражением лица, на котором, однако, было написано столько разочарования и несбывшихся надежд, что Уилл не решался высказать, что думает о бессмысленности и тщетности ее поисков. Так повторялось ночь за ночью, дни превращались в недели, а недели – в месяцы. Все это время Уилл, как мог, исполнял по отношению к ней свой долг, но не испытывал сочувствия. По вечерам он оставался дома ради брата и частенько жалел, что не может, как Том, находить удовольствие в книгах, поскольку время в ожидании матери тянулось для него невыносимо.

Нет нужды объяснять, как она сама проводила эти томительные часы, однако кое-что я вам все-таки расскажу. Поначалу она просто бродила, словно без цели, а затем собиралась с мыслями и направляла все силы на одну-единственную задачу. Тогда она с истовым терпением обходила малоизвестные улицы в очередной незнакомой части города, тоскливо, с немой мольбой вглядываясь в лица прохожих; порой она мельком замечала женщину, напоминавшую ей дочь, и следовала за ней с неутомимым упорством, пока свет из магазинчика или от фонаря не падал на равнодушное чужое лицо. Раз-другой добросердечный прохожий, пораженный ее взглядом, полным тоски и скорби, оборачивался и предлагал помощь или интересовался, что ей нужно. Когда к ней обращались, она лишь спрашивала: «Может, вы знаете бедную девушку по имени Лиззи Ли?» – а получив отрицательный ответ, качала головой и продолжала свой путь. Наверное, ее считали помешанной. Но она ни с кем не заговаривала первой. Иногда она пару минут отдыхала на чужом крыльце, а иногда (очень редко) закрывала лицо и плакала; однако было непозволительно упускать таким образом время и возможности: ведь пока ее глаза ослеплены слезами, та, кого она ищет, могла пройти мимо незамеченной.

Как-то вечером, в живописную осеннюю пору, когда дни становятся короче, Уилл приметил старика, который был не то чтобы совершенно пьян, но не мог идти по тропинке ровно, и соседские мальчишки-бездельники насмехались над его неуверенной походкой. В память об отце Уилл с теплотой относился к пожилым людям, даже опустившимся и далеким от суровых добродетелей, отличавших его собственного родителя. Поэтому он проводил старика до дома и сделал вид, что верит беспрестанным заверениям, будто тот, кроме воды, ничего не пил. Ближе к дому незнакомец попытался собраться с духом, словно там ждал кто-то, чье уважение он ценил даже в подпитии или кого боялся огорчить. Дом выглядел безукоризненно опрятным еще снаружи: порог, окно и подоконник словно говорили о царившем внутри духе чистоты. Уилл был вознагражден за свою заботу коротким признательным взглядом молодой, лет двадцати, женщины, который сменился румянцем стыда. Она не произнесла ни слова и не поддержала гостеприимные приглашения отца присесть. Казалось, она не хочет, чтобы посторонний человек видел, как тот тщетно изображает трезвость, и Уилл не мог остаться, продлевая ее агонию. Но когда старик, вяло пожимая ему руку, в очередной раз пригласил его зайти как-нибудь в следующий раз, Уилл заглянул в ее опущенные глаза и, хотя не мог прочесть скрытой в них мысли, робко произнес: «Если никто не возражает, я как-нибудь приду, благодарю вас». Девушка, к которой, собственно, и была обращена его речь, не ответила, а Уилл вышел, еще больше полюбив ее за молчание.

В следующие дни он много думал о ней и корил себя за это, обзывал глупцом, но все мысли возвращались к ней с новой силой. Он пытался ее принизить: мол, не так уж и хороша собой, – а затем с негодованием возражал, что она все равно нравится ему куда больше любой красотки. Ну почему он такой деревенщина: коренастый, краснолицый? Она же выглядела как настоящая леди: безупречное платье, гладкая бледная кожа, блестящие темные волосы. Красивая или нет, она его привлекала, и Уилл не мог противиться соблазну увидеть ее вновь и отыскать какой-нибудь изъян, который избавил бы его сердце от невольного рабства. И вот она перед ним: чистая и застенчивая, как прежде. Уилл сидел и смотрел, невпопад отвечая ее отцу, а она старалась скрыться в тени камина. Затем овладевший им злой дух (ведь сам он не решился бы на подобную дерзость!) заставил его встать и перенести свечу: якобы из-за того, что темновато шить, – но на деле чтобы лучше ее видеть. Не в силах этого вынести, она подскочила, сказав, что должна уложить спать маленькую племянницу, и, разумеется, не было на свете более беспокойного ребенка двух лет от роду, потому что, хотя Уилл прождал еще полтора часа, она так