Идеальное преступление - Никита Фред Декс

– Так и есть, – отрезал он. – Предлагаю пропить шестимесячный курс антидепрессантов. Как вы на это смотрите?

Я помедлил с минуту, делая вид, что усердно обдумываю предложение, и как бы нерешительно ответил:

– Хорошо, как скажете, доктор…

– Я выпишу вам флуоксетин – селективный ингибитор обратного захвата серотонина. Один из лучших в своем роде.

Так и закончился мой первый и, надеюсь, последний поход к психотерапевту.

Не теряя времени, я заскочил в ближайшую аптеку и купил упаковку таблеток, после чего отправился на Петроградку. Машину оставил неподалеку, а сам облачился в костюм курьера и двинулся в сторону Мичуринской.

Примерно в десять минут десятого появился паренек в черной толстовке с какими-то желтыми иероглифами. Я его даже сразу не узнал – так разительно он отличался от того продавца-консультанта, который грубил мне, когда я покупал телефон. Белая рубашка, красный галстук, опрятность и наигранная улыбка исчезли. Остался только темный силуэт с растрепанными черными волосами, так аккуратно зачесанными на работе.

Убедившись, что у Валентина нет ни машины, ни самоката, ни прочего транспортного средства, я последовал за ним пешком.

Шел он быстро и стремительно, но я не отставал и всю дорогу размышлял, как лучше с ним расправиться. Сначала была дикая мысль взять суперклей и склеить ему губы, залить в глаза и уши, а потом и в нос, чтобы он задохнулся. Но все же я решил, что это слишком жестоко. Еще можно было насобирать в лесу рядом с бывшим отцовским домом поганок и как-нибудь скормить их Валентину, а потом три дня наблюдать, как он будет корчиться и умирать в агонии. Но это было слишком сложно, долго и как-то по-садистски.

Мы подходили к Тучкову мосту, и я засмотрелся на Петровский стадион. Меня всегда восхищали и вдохновляли эти величественные стойки с прожекторами. Они напоминают огромные лапы жука, завалившегося на спину и пытающегося перевернуться. Или мощные плазменные турбины космического корабля, десятки лет назад упавшего на землю и застрявшего в грунте, обросшего мхом, травой и даже деревьями. Но вдруг он издает какой-то пронзительный рык, будто медведь, просыпающийся от спячки, начинает скрипеть, но не как стертые тормозные колодки потрепанной жизнью «девятки», а приятно и величественно, словно дверь бункера, построенного во время Второй мировой.

Я вижу, как стойки выворачиваются прожекторами наружу, как сгибаются на девяносто градусов. Теперь турбины смотрят вниз, загораются ярким пламенем и поднимают корабль вверх. С него падает земля, листва разлетается пылью, лианы проводов сгорают, как паутина от зажигалки. Вокруг собирается народ. Все фотографируют, снимают видео, кричат: «Возьми нас с собой!» Но корабль набирает мощность, хлопок, взрыв – и на том месте, где собрались зеваки, – огромная раскаленная до состояния лавы воронка. Конец.

Валентин шел, не останавливаясь, не оборачиваясь и не обращая внимания ни на что вокруг. Я же озирался, будто был в Питере впервые. Валентин повернул направо по набережной Макарова, а затем на Малый проспект.

Были у меня и более безумные и грандиозные идеи. Например, опоить Валентина, дождаться разведения мостов, а потом притащить его полуживое тело во время их сведения и в последний момент свесить с края, чтобы верхнюю его половину расплющило, а нижняя осталась на мосту. Но такое даже описать довольно сложно, не то что исполнить. Да и мне хватило истории с подъемом на промышленную печную трубу с телом, чтобы навсегда избавиться от желания воплощать подобные затеи. К тому же на мосту однозначно должны быть камеры.

Мы повернули на 9-ю линию и через несколько домов остановились у семиэтажного грязно-желтого здания. Валентин достал ключ от домофона и зашел в парадное. Я последовал за ним.

Он встал напротив синих дверей лифта и нажал на кнопку. Я замер позади. Дверные створки мерзко заскрежетали, даже хуже тех самых стертых тормозных колодок, и отворились. Внутри мерцал тусклый желтый свет и пахло кошачьим туалетом, ржавчиной и школой после каникул.

– Проходите, я подожду следующий, – произнес Валентин, будто речь шла о поезде.

Удивительно, каким вежливым он был за пределами рабочего места, наделяющего его властью над покупателями!

Я несмело шагнул внутрь, и пол подо мной захрустел, будто вот-вот рассыплется в труху. Дверной проем оказался настолько узким, что пришлось скруглять плечи и идти полубоком. Места внутри, казалось, было мало и на одного, но я с трудом развернулся лицом к выходу, вдавился в заднюю стенку лифта, расплющив пустой курьерский короб, и хрипло произнес:

– Давай тоже заходи: уместимся как-нибудь.

Валентин осторожно шагнул в кабину, но не успел он прижаться ко мне спиной, как лифт зашипел, застонал, загудел, затрясся, дернулся и поехал вверх с открытыми дверьми.

– Вам на какой этаж? – невозмутимо спросил Валентин.

В тот момент я забыл, сколько в здании этажей, зачем я там нахожусь и вообще как говорить.

– Мне на шестой, а вам? – уточнил он и нажал соответствующую кнопку, на которой давно стерся номер.

– Мне тоже, – скорее спросил, чем ответил, я и добавил: – А если ничего не нажимать, куда он поедет? На крышу?

– На шестой. До последнего он никогда не доезжает, да и не всегда останавливается на нижних этажах, так что некоторые на ходу выпрыгивают, зато через раз сам запускается. – Валентин произнес это гордо и уверенно, будто экскурсовод, освещающий очередную достопримечательность. – Но я все равно на всякий случай жму на кнопку. Мне так спокойнее.

Лифт ехал медленно и туго, будто тянул его не электрический механизм, а давно уставший и постаревший атлант, готовый в любой момент упасть замертво.

Проезжая третий этаж, я все понял.

Я осознал, что уже не сам веду эту жуткую игру жизни и смерти, не я пишу историю об идеальных и невероятных преступлениях, – это судьба творит и воспроизводит спектакль возмездия. Я больше не контролировал ситуацию. Все шло само собой.

Но я знал, что должен делать. Еще сильнее, насколько это было возможно, я вжался в заднюю стенку и весь напрягся, но на четвертом этаже меня вдруг одолели сомнения.

Не заигрался ли я в палача, который делает вид, что вершит правосудие, а на самом деле просто мстит обычным людям за мелкие провинности, как ребенок, бьющий лопаткой кошку за то, что она нагадила ему в песочницу? В мире куда больше вещей пострашнее, чем хамское поведение продавцов, таксистов и блогеров!

На земле полно убийц, насильников, психопатов, военных преступников, стоящих у власти тиранов и прочих ублюдков, одним из которых, похоже, становился и я. Да, конечно, на каждого преступника найдется правосудие – для