Идеальное преступление - Никита Фред Декс

Он мог.

И больше, чем стремятся дети к звездам,

Желал он рассказать, отдать всего себя, пока не поздно.

Он так устал

От этой суеты,

Что был готов в потоке раствориться,

Но не было ни тьмы мерцающих вселенных,

Ни палачей, ни надзирателей, ни пленных.

Был только он – и стены, и бумага,

Слепая мудрость, совесть и отвага.

На последних словах Святомир выронил бутылку, расплескав немного джина, и приложил ладони к лицу, будто сейчас заплачет. Наверное, в его голове даже зазвучали аплодисменты, овации… Выглядело это довольно театрально и наигранно, но почему-то хотелось ему верить. Была в нем какая-то сила, харизма. Такой серый, скользкий и приторный на первый взгляд, теперь он казался мне ярким и даже немного притягательным.

– Конечно, это только набросок. Кусочек смысла, родившегося сейчас в моей голове. Немного подредактировать, доработать, и получится жемчужина. Понравилось?

Он поднял бутылку и выпил еще.

– Да, неплохо, – ответил я честно. – Ну, раз пошло такое дело… Есть у меня несколько стихотворений, написанных в самые тяжелые этапы жизни. Обычно я их никому не показываю, потому что люди их не понимают – зачитываю только самые легкие и простые. Но, кажется мне, с тобой я могу поделиться, если ты не против.

– Конечно, давно пора!

Святомир сделал жест рукой: мол, давай – и я сначала с тревогой и дрожью в голосе, а потом уверенно и бойко продекламировал свою любимую вещь под названием «Почти новогодняя»:

– Как по мне, лучше телом своим порой торговать, чем продать вдохновение, мечты, идеалы.

Каждому, слышал я, не просто хочется жить, а семью завернуть в комфорт с одеялом.

Где бы только на это ресурсов достать, когда каждый день обращается парящим пеплом?

Да, не всегда ты можешь позволить себе кредит успеха взять, каким бы ты ни был смелым и светлым.

Паника многих умело сокрыта от глаз пустым ворохом бытовой культуры.

Только ты начал этот мир понимать, правила трения сознавать, а вокруг частоколом – скульптуры.

То ли воском покрыты, то ли бетонной сажей внутри залиты: смотрят сквозь тебя с осуждением.

Ты в дорогу с собой их мог бы взять, но их ноги пустили корни, а забот полон рот, да и мыслей твоих – отчуждение.

Да, искал ты истины суть, что так долго прятали по кладовкам и чертогам разума.

Их рассвет мертвецов полным ходом идет, хотя столько еще не сказано.

По асфальту, по лужам замерзшим, прилипая поношенной кожей,

Ты бежишь от себя и от них, чтоб найти и себя и, быть может, разум их, лишь бы рожи не были так похожи.

Ты мосты, главное, не сжигай! Пусть здесь все не так, но и там – не факт, что споют тебе в такт: «Тут у нас, дружок, все слаще и лучше».

Через призму молодости от успешных лет седых до подростка, бьющего узор на запястье тушью,

Вдруг вернуться во мрак будет храбрым и важным поступком.

Прямо в ад, туда, где не спал ты сутки и пластинки крутил, «фен» бодяжил в настойках под стойкой в пупках проституток.

Эх, завел ты опять что-то темное, через сплин и тлен, депрессивное.

Отойди, проспись, улыбнись, потянись, посмотри в окно и увидь диво дивное.

Там из синей «вертушки» мужик с мешком, бородой и носом того же цвета

Раздает подарки, счастье, снег, ковчег, белки бег, ночлег. Эй, визард7, заверни дофамина мне, смелых мыслей и красное лето!

Я замолчал. Святомир тоже не подавал признаков жизни. Казалось, прошло минут десять, пока мы просто стояли и смотрели друг другу в глаза, практически не моргая.

– Вот! Вот оно. Наконец-то! – вдруг воскликнул он, обходя стол. – Немного отдает Маяковским, конечно, рэпом и какой-то неотесанной пролетарской романтикой, но уже намного лучше. Куда лучше.

Святомир остановился в полуметре от меня. Я скрестил руки на груди и сразу же убрал их в карманы. Я не знал, как себя вести. Святомир левой рукой достал из кармана очки и положил их на стол, а в правой все так же болталась бутылка с последними каплями джина. Я достал руки из карманов и отвел их за спину, будто потягиваясь. Святомир слегка склонил голову набок и пристально посмотрел на меня своими темно-зелеными глазами с вкраплениями оранжевых брызг. Он протянул левую руку к моей щеке…

Последний раз мое сердце билось так сильно, когда я впервые знакомился с девушкой. В голове шумело, но ни одной порядочной мысли я вытащить на свет не мог. На секунду меня охватила дрожь и озноб. Паника. Ноги стали подгибаться, как после долгого подъема на километровую гору. Было желание упасть на пол и съежиться от страха и обиды. Но только на мгновение.

Я отпрянул, сжал кулаки и сделал резкий выпад, метя одной рукой в нос, а другой в челюсть, но в тот же момент заметил, как слева от меня мелькнула бутылка. Глухой удар. Еще один. Звук бьющегося стекла.

Я врезался спиной в сервант. Удар в лицо. И снова хруст стекла – дверцы не выдержали и треснули. Остатки посуды и прочая хрупкая мелочь посыпались на ковер, куда сполз и я. Пинок в грудь, в плечо, в живот – и вот я уже на полу с окровавленным и порванным ухом, разбитой губой и униженной гордостью. И еще один глухой удар по голове, только слабый и без спецэффектов в виде разлетающихся осколков.

Дышалось тяжело и хрипло.

«Сейчас бы поспать», – подумал я, но закрывать глаза никак нельзя было.

Сдерживая рвотные позывы и щурясь от головной боли, я попытался подняться, но получил ногой в нос.

Я снова откинулся на спину, а Святомир навис надо мной. Еще пара ударов по лицу, и желание подниматься вовсе меня покинуло.

– Ты думал, я в самом деле такой идиот? – Святомир больше не напоминал дерзкого мальчика – теперь он выглядел уверенным в себе мужчиной, готовым мстить за обиду. – Ты думал, я не догадаюсь, что ты псих и реально тащишь меня в какую-то глушь, чтобы изнасиловать и убить? Или наоборот?

– Это, похоже, твои мечты, – произнес я с вымученной улыбкой и сплюнул кровь, после чего получил в челюсть.

– Тихо! – зарычал он. – Мне больше нравится, когда ты молчишь. Говорить буду я. Когда мы первый раз встретились, ты и правда мне приглянулся. Эдакий Мартин Иден, морячок, возомнивший себя писателем. Это мне в тебе и понравилось. Какая детская наивность, что быдло вроде