Сверхдержава - Сергей Дедович

в соцсетях, где у меня пока нет ни одного фото, он спродюсирует фотосъёмку: даст мне костюм-тройку и пальто, договорится с хорошим фотографом, подскажет, как двигаться дальше, прочитает мне любимые отрывки из братьев Стругацких и замечательный рассказ «Эпос хищника» Леонида Каганова, но то позже, когда я стану бездомным, а пока Марина Михайловна пишет:

– У меня есть фотография, на которой очень много чего запечатлено, это одно из самых пронзительных фото в моей жизни, в ней – крах, но не вымышленный, а настоящий, и в ней же – жизнь, которая пронизывает мою жизнь насквозь, я могу показать тебе её, только не знаю, стоит ли.

– Ты хочешь, чтобы я решил?

– Да.

– Стоит.

– Держи, это сняли утром.

На фото две руки в медицинских перчатках держат окровавленную раскрытую матку, в которой виднеется человеческий эмбрион с уже проглядывающим личиком, и вся молчаливо ревущая мощь тёмной стороны космоса устремляется сквозь пиксели в мои зрачки и сознание.

– Ты видишь жизнь и смерь так, – пишу я, – как многим никогда не удастся, как они бы никогда не решились, и сам я никогда не думал, что увижу что-то подобное, мне было двадцать лет, когда я узнал от матери, что некоторые родственники предлагали меня абортировать, и я понял, что меня могло не быть, так начался мой первый экзистенциальный кризис.

– Тут не аборт, в том-то и дело – тут матка и в ней плод, целиком.

– То есть матку удаляли, не зная, что в ней плод?

– Конечно, нет, такого не могло случиться, тут произошёл ряд событий, повлёкших за собой распространённый воспалительный процесс, и у женщины из жизни буквально вырезали ребёнка и возможность иметь детей в будущем – вот как выглядит катастрофа, крах одной единицы.

– Иногда живучий человек – больший крах, чем неродившийся, милая.

– Только не распространяй фото – это уголовщина.

– Даже не представляю, кому я мог бы такое послать – нет, оно займёт почётное место в моей коллекции относительности.

– Коллекции относительности?

– Это мой набор мыслеформ, где в основном голодные люди без рук и ног и с врождённым ВИЧ, я просматриваю коллекцию относительности, когда меня в моей жизни что-то сильно не устраивает, и мне становится легче.

– А мне такое прилетает относительно регулярно, и только сейчас я подумала, что наверняка значительная часть моих психопатий обусловлена профдеформацией, которую я не замечаю.

– Нужно верно применять входящие данные: можно подкармливать ими психопатии, а можно растить силу – ничто не проходит мимо, доктор моей жизни.

«Разница между кошмарным и уродливым в том, что кошмарное может быть красиво», – думаю я, когда голый на балконе натираю себя первым снегом, в тот день мы выпускаем в Русском Динозавре материал, где впервые официально заявляем о психоделическом исчезновении Сергея Иннера, рассказываем, что нам известно, и представляем меня, нового шеф-редактора, публика взбудоражена, и реакция её, мягко говоря, неоднозначна, кто-то желает нам сил, кто-то считает, что это всё пиар, кто-то обвиняет нас в том, что мы сами убрали Иннера, кто-то называет нас кучкой зажравшихся, мастурбирующих перед зеркалом ублюдков, но больше всего меня беспокоят те, кто отказывается верить в исчезновение Сергея Иннера и считает, что Сергей Иннер – это я.

Между нами с Иннером действительно можно углядеть некоторые сходства, если очень захотеть – возможно, поэтому он и придумал впутать меня в эту махинацию, к тому же я многому успел научиться у него и стал практиковать, сходства окрепли, однако всё же я не мог взять в толк, что именно заставляло телезрителей и даже читателей поверить в то, что один человек – это другой человек, может быть, дело в стремлении мозга всё упрощать: Сергей, главред или шефред – неважно, делают одно и то же, наверное, просто сменил фамилию, поначалу я воспринимал это близко к сердцу, но Арчет мне сказал наплевать, и я наплевал, потому что Арчет хуйни не посоветует.

Что пугало меня по-настоящему – так это выходные, но ещё больше – праздники: я всё ещё боролся за жизнь – как свою, так и конгрегации, а в выходные обычно ничего не происходило – не могло прийти коммерческого заказа, активность в соцсетях падала, и без того редкие продажи книг сникали до нуля, то же было и в праздники, а страшнее всего на свете был Новый год: его наступление больше не значило, что придёт Дед Морозный и положит мне под ёлку то, чего мне больше всего не хватает (например, еду), это значило, что сопутствующие новогодным праздникам две недели мне придётся находиться в режиме жёсткого выживания.

Марина Михайловна заранее подарила мне к Новому году очередное внезапное расставание навсегда, что не придавало сил, и в отчаянии я написал рассказ «Кунжут» – о том, как ходил в магазин за кунжутом по наущению сексуального доктора: кунжут есть обязательно, в особенности жителям Северо-Западного региона, а ещё тыквенные семечки и зелёные овощи, ибо там незаменимые микроэлементы, я предложил «Кунжут» для публикации в АХУЛИ (Ассоциация Худших Литераторов), его опубликовали, и он завирусился, это был мой первый вирусный рассказ, и я понял: это сработало, моя бешеная врачебная муза, пусть и таким жестоким методом, наконец вывела меня на тот уровень владения словом, который оценила искушённая аудитория, у меня заметно добавилось подписчиков, несколько читательниц вступили со мной в откровенные переписки, я получал лестные признания и качественные нюдсы (иногда даже первым сообщением, без всяких прелюдий), это хорошо помогало выжить.

Подстёгиваемый неутихающим вскипанием крови, я готовился преодолеть новогодные праздники, но боги коммерции смеялись надо мной: одна заказчица, дама с ВДНХ, кому незадолго до Нового года мы сдали аудиотур, сказала мне, что нам оплатят работу двадцать седьмого декабря, в последний банковский день года, но в оговорённое время деньги не пришли, на следующее утро я позвонил ей и спросил, почему, а она с некоторым удивлением ответила: «Что вы мне звоните, сейчас выходной, я с семьёй на катке, давайте после праздников решим этот вопрос», – в её уютный столичный мирок с мишурой, хохотом детей и горячим какао не могла прокрасться мысль о том, что мне может быть нечего есть в ближайшие две недели, я повесил трубку, потому что по другой линии звонила мама, и она сообщила, что мой отец умер.

Насилуя меня, отец любил приговаривать: «Начнёшь с этого абзац», – на самом же деле я никогда не видел моего отца, вернее, может, видел один раз, мы с мамой встретили как-то на центральном рынке у мясных рядов высокого мужчину в квадратных очках, и мне