Сверхдержава - Сергей Дедович

сбрызнуть перцовочкой, Леночка им не отказывает, но во всём замечает юмор, даже во мне, в котором он мало кому доступен, тогда Леночкины глаза становятся чуть веселее, а однажды таксист Мурад рассказал нам двоим историю, которую я описал в новом стихотворении:

Как любой признанный мастер художественной прозы,

Я имею обыкновение время от времени писать плохие стихи,

Где нет рифмы и чёткого ритмического рисунка,

Что рождает волны комментариев о том,

Что я подражаю тем, у кого в стихах

Нет рифмы и чёткого ритмического рисунка,

Что за беглый чертяка написал самый первый стих

Без рифмы и чёткого ритмического рисунка,

Зачем он проклял всех нас, следующих дорогой паука,

Создающих плохие стихотворения о своих бывших,

О коровах и мостах, стратокастерах и метели,

О том, как раскалывается половина головы,

А в личке пора заводить рубрику «безумцы»,

Непримиримость двух миров, зеркальность близнецов,

Да-да, чувак, нам всем так интересно, как ты кончишь,

Есть Петербург, а в нём Бедович, не говоря об остальных,

Соседи собираются на кухне, забивают самокрутки

И слушают историю о том, как жил здесь оперный певец,

От чьего голоса дыбом становились шевелюры

И шерсть на руках,

Пел в Мариинке: эксклюзивный контракт – не петь ещё где-либо,

Но он спел ещё где-либо, об этом узнали и его уволили,

В конце концов он решил повеситься в этой самой коммунальной квартире,

Но его с табуретки снял земеля-таксист

И купил ему билет на родину,

Тот сказал, что вернёт деньги, когда встанет на ноги дома,

Дома он встал на ноги и, судя по фото, стал лучше питаться,

Однако деньги пока не вернул,

Существуют люди, благодаря которым

Я не вижу в этом ничего удивительного.

В разгар пандемии царь-вируса нервы мира были на пределе, и мы с Леночкой берегли друг друга – когда мы виделись, я спрашивал: «Нормандия, Леночка?» – Леночка обычно говорила: «Нормандия, Сергей», – Нормандия – это страна ума, определённая частота сознания: даже если дела твои дрянь, ты держишь себя в руках, планомерно следуешь к выходу из кромешного ада, прорвёмся, сдюжим, Нормандия, а если невыносимо, то можно ответить: «Саксония» – здесь наступает кризис, необходима гуманитарная помощь, в этом случае мы проявляли друг к другу больше внимания.

Я был так голоден, что едва мог есть, когда явился Гордей, я усадил его напротив себя, налил две чашки кипятка, поставил меж нами двумя самую большую тарелку, что у меня была, в её центр положил два последних слипшихся чёрствых пряника, мы их преломили, сгрызли с кипятком, обсудили планы по сайту, покивали и разошлись: Гордей – в свой комфортный мир, а я – работать над книгой, посвящённой Сергею Иннеру, я искал в сети его родственников, друзей, коллег по перу, общался с ними, сравнивал информацию, компоновал её в исследование, которое мы выпустили в Чтиве в годовщину психоделического исчезновения, это было издание «Преподробный. Бытие Сергея Иннера», моя первая книга – и точка.

Марина Михайловна была фрустрирована самим фактом существования этого издания – о том, чтобы она его прочитала, и речи не шло (впрочем, «Овердрайв» Иннера она не читала тоже), я насилу её успокоил, и она снизошла до моей новой квартиры: восхищённая, доктор Марина осторожно скрипит половицами, в этом доме – ишь! – жил Рахманинов, конечно, не в этой комнате, и вряд ли в этой квартире, может, даже не в этом крыле, но конкретно вот в этом доме, понимаешь ты, Лисий Хвост, мы с тобой на весенней кухне, стряпаем новоселье, а за окном капе́ль, мы печём пироги с белым сыром и потчуем ими соседей, запиваем красным вином, в этой страшно фактурной кухне с завернувшимися обоями, и со старыми жирными шкафчиками, и с неровным полом в линолеуме, и с зашедшим на ужин душем, мы с тобою, Марина Михайловна, в этой кухне, и ты всем нравишься, все в глаза твои лисьи заглядывают, и ты будешь со мною ночью, представляешь, какая ты шлюха (?), нет, ты даже не представляешь: с бедняком посреди разрухи в тесной комнате, на тахте, будешь неистовствовать apassianato, отделённая тонкой гипсокартонной стеночкой от Бориса, кто будет твои стоны полночи слушать, и, конечно, ему понравится, о любовь, эта хищная птица о двух головах.

Ты хочешь быть всеми желанной, и я обещаю, ты будешь, дай мне лишь несколько лет, и мы станем ходить по приёмам да по званым ужинам, я буду в костюме-тройке, ты – в тёмно-алом платье с разрезом до самой талии, литераторы и продюсеры, художники и колумнисты, режиссёры, инвесторы, спонсоры – все тебя будут хотеть, только все они будут знать: это девка Бедовича, а иные, конечно, украдкой проследуют в туалет, чтобы мастурбировать, думая о тебе, а кто понаглее, тот постарается увести тебя и совратить и расскажет тебе, кто я такой есть и почему со мной лучше порвать, а узнав, что ты доктор, ахнут и расскажут, насколько важной представляется им эта профессия, лишь бы скорее влезть языком к тебе в трусики.

А пока мы с тобой на тахте – ха-ха, на трахте, ногастая! – я едва не рыдаю от счастья, что ты здесь, что мы оба кончили, иные из нас многократно, что мы курим с тобой в окошечко, в одеяло укутав плечики, а в ночи видно колоколенку, там, смотри, видишь, колоколенка, в неё утром звонят, услышишь, да, это временно, Лисий Хвост.

Я раздобыл уголь и ватман, чтобы развлечь Марину Михайловну, мы у неё дома, у неё был трудный день, я хочу её изобразить, она позирует, сидя на кровати в маленьких чёрных трусиках и с молотком, я приладил ящик стола как мольберт, мы распили бутылку джина, Марина Михайловна выдерживает минут десять и начинает канючить, ей не хочется продолжать, а мне хочется стоять на своём – не просто так, а потому что когда я делаю всё так, как нравится Марине Михайловне, она говорит, что я должен делать так, как нравится мне самому, ибо кто-то из нас двоих уже должен быть мужиком, так что теперь это моё кредо, ей нужна жёсткая рука, поэтому я заставляю её продолжать, но она психует, швыряет молоток: «С меня хватит!» – и ложится в постель, а у меня как раз всё готово, кроме лица, но лица Марины Михайловны мне больше не видно, поэтому я рисую на его месте карикатурную злобную рожицу, восклицающую: «С меня хватит!» – и ложусь к Марине Михайловне, у неё пять дней как задержка.

Утром через сон я слышу, как она встала и