Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

о происшедшем, прошло уже несколько недель, как он вступил в права владения, так что письма, которые я неоднократно адресовал нашему благодетелю, вероятно, попадали в его руки. Эти обстоятельства не сулили нам его расположения. Прежде всего мне казалось необходимым написать ему, что я соответственно и сделал. Я познакомил его с природой соглашения, заключенного между мной и его дядей, и подчеркнул, насколько необходимо, чтобы как можно скорее мы достигли договоренности. В патетических тонах я обрисовал ему состояние, в котором был рожден, и роскошь, в которой провел многие годы, противопоставив этому нынешние стесненные обстоятельства, в которых пребывала моя семья. Я умолял его проявить великодушие и справедливость по отношению к несчастному изгнаннику, которого превратности судьбы лишили возможности постоять за себя.

Я не получил ответа на это письмо. Не понимая причину молчания моего корреспондента, а также не будучи уверенным в том, что письмо мое получено, я написал второе. Душа моя была потрясена этим новым несчастьем. Под угрозой пожизненного заключения мне было запрещено возвращаться в Швейцарию, и у меня не было друзей, которые могли бы вступиться за меня. В Констансе я совершенно никого не знал. В Швейцарии же мои злосчастные привычки, подавленность и уединение, в которых я пребывал, лишили меня возможности установления дружеских связей. Покойный был единственным лицом, испытавшим ко мне расположение. Вполне возможно, что молчание его преемника свидетельствовало о неприязни. Впереди я не видел ничего, кроме гибели своей семьи, лишенной последнего средства к существованию. Одинокие и лишенные всех прав, что могли мы предпринять? Какой путь избрать? Не на что было приобрести даже скромные орудия труда. Но и имея их, мог ли я под грузом обстоятельств отважиться лишить детей последней крупицы надежды, когда еще оставалась возможность на восстановление положения, и, отдав их в рабство пожизненного труда, обречь на крайнюю степень невежества и вырождения? Нет, я все еще цеплялся за последнюю надежду и был готов на любой шаг, каким бы отчаянным он ни был, лишь бы не расстаться с ней. Таковы были мои чувства; и в новом, отправленном мною письме я излил всю боль своей души.

На этот раз я был удостоен ответом. Наследник моего благодетеля сообщал, что ему ничего неизвестно об упомянутом мной деле, что он вступил во владение указанными мною землями одновременно с остальным имуществом своего покойного дяди и рассматривал себя их полновластным владельцем, что он обнаружил в хозяйственных счетах упоминание о сумме денег, переданной мне, которую он вполне может рассматривать как долг и соответственно подвергнуть меня судебным преследованиям, однако он готов проявить великодушие и оказать доверие моим словам, расценив данную сумму как выданную под залог земли; в этом случае я могу считать, что мне чрезвычайно повезло, так как я получил такую сумму исключительно в силу гуманности и слабохарактерности его дяди, когда мое имение не стоило и фартинга. Между тем снисходительность, которую он обещал, будет зависеть исключительно от моего поведения, и он откажет мне в ней, если я дам ему повод для раскаяния. Он добавлял, что ни во что не ставит мои угрозы и требования и что, если я предприму хоть единый шаг против него, это закончится для меня полным разорением.

Трудно себе представить что-нибудь более отвратительное, чем манера, в которой было написано это письмо. Лишь его глупость могла сравниться с его порочностью. Нелепо угрожать разорением человеку, на которого оно уже обрушилось. К моменту прибытия его письма я истратил всю сумму денег, привезенную мною из Швейцарии. Незаметно подступила полная нищета. Убедившись в том, что вся моя назойливость не находит никакого ответа, я был готов, рискнув всем, бросить вызов негодяю, который упрямо стремился уничтожить меня и мою семью, и я бы пошел на это, чтобы восстановить справедливость, не будь уже слишком поздно. Мои финансы настолько истощились, что я не мог оставить жене и детям достаточно для поддержания их существования в мое отсутствие, даже если бы и решился пуститься в это опасное предприятие без всяких средств. Я решил, что, если нам суждено погибнуть, мы погибнем вместе.

Нужда подступала так быстро, что мы уже не пренебрегали мельчайшими нашими запасами. Обрати мы вовремя внимание на столь отчаянное положение, вполне вероятно, что некоторые из разнообразных талантов, приобретенных мною в процессе образования, могли бы обеспечить меня средствами к существованию, не заставляя прибегать к плебейским и недостойным занятиям. Однако при неопределенности моего положения и отсутствии привычки относиться к своему телу или разуму как к орудиям, пригодным для продуктивного труда, я не рассматривал эту возможность, пока настоятельность нужды не лишила меня всех преимуществ, которыми в противном случае я мог бы воспользоваться. Поэтому я был рад обратиться к физическому труду и получил место помощника садовника в епископальном дворце — работа, для которой я был достаточно подготовлен своим десятилетним проживанием в Бурделуа. Для того чтобы легче приспособиться к болезненной неизбежности своего нового положения, я заранее обменял кое-что из своей одежды на платье, более пригодное к делу, которое мне было предуготовано. Однако мысль о необходимости прибегнуть к этому занятию возникла лишь за несколько дней до полного истощения наших средств. Маргарита, хотя и осознавала в полной мере безвыходность нашего положения, принудила себя молчать, как она позднее призналась мне, опасаясь за воспаленное и раздраженное состояние моей души и понимая, что ход событий неизбежно доведет меня до болезни, с которой она боялась не справиться. Для нее пробил час испытания; мое недавно излеченное безумие вынуждало ее молча переносить усиливавшуюся нужду и с показным спокойствием и бодростью ждать наступления голода и нищеты, которые грозили погубить нас.

Что до меня, то в моих мыслях произошел такой переворот, что я с презрением отвергал гордыню титулов и романтические представления о чести, которые прежде были моими кумирами, по крайней мере в той степени, в какой они касались меня. С мрачным спокойствием я смирился с положением, к которому меня вело мое предназначение. Я рассматривал его как естественное следствие моих предшествовавших промахов и черпал облегчение в искуплении своих грехов, вместе с потом избавляясь от искушений, которым поддавался. Будь я один низведен до столь низкого положения или обрети я достаточно средств, чтобы обеспечить свою жену и дать образование детям, я мог бы с уверенностью утверждать, что нет способа лучше успокоить совесть и примирить человека с самим собой. Однако, когда я вернулся вечером со своим дневным заработком и обнаружил, что его недостаточно для того, чтобы обеспечить тех, кто от