Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

— Маргарита, я не стану покорно сидеть и взирать на гибель своей семьи. Обычно разумно советовать больному позаботиться о своем здоровье. Но наши обстоятельства не обычны. Я должен что-то делать. Необычные же обстоятельства зачастую приводят к пробуждению необычных сил. Пока человек не попробует, ему не дано знать, на что он способен. Сейчас я не ощущаю слабости и не сомневаюсь, что испытываемое мною отчаяние удвоит мои силы.

Говоря так, я понимал, что сил у меня немногим более, чем у новорожденного, но в тот момент я не мог позволить себе оставаться бездеятельным. Я так стыдился своей болезненной немощи, словно это была самая позорная изнеженность или душевная трусость. Я был решительно настроен спасти свою семью или погибнуть в предпринятой попытке. Если же мои усилия окажутся тщетными, невозможно было и придумать лучшего способа завершить жизненный путь, чем изможденным, истощенным и изнуренным последней попыткой выполнить свой долг.

Мы вернулись в дом. Маргарита достала из шкафа остатки провизии — то, что было куплено на деньги, заработанные накануне бедным Шарлем. Разразился общий спор из-за того, кому удастся уклониться от участия в трапезе. Шарль удалился, и его нигде не удалось найти. Юлия попыталась скрыться, но была остановлена своей матерью и Луизой. Она пролила столько слез, что, казалось, истощение угрожало ей более, чем кому-нибудь другому. Не видевшему этого не дано пережить чувств, которые вызвало во мне подобное состязание, ибо я понимал, что проявление всех их добродетелей и великодушной любви лишь предваряет их общую гибель.

— Вы все спорили, кому отказаться от своей доли при раздаче, — сказал я, — но я помню, как маленькая Маргарита, двух с половиной лет, воскликнув поначалу: «Я так хочу есть, мамочка!» — наблюдая со свойственным ей вниманием за происходящим, молча положила свой хлеб на стол почти нетронутым, а на вопрос: «Почему?» — ответила тоном красноречивой рассудительности: «Спасибо, я уже не голодна».

Эта сцена произвела на меня такое впечатление, что мне не позабыть ее никогда. Она потрясла меня до глубины души. Смирившись с бедностью, я даже заставил себя отнестись к ней жизнерадостно. Но теперь мои чувства стали иными. Я готов был терпеть ее, готов был закалить себя против ее нападок, но с этого часа в самом необузданном приступе энтузиазма я не стал бы восторгаться ею и восхвалять ее. Никакая перемена обстоятельств, возвращение богатства не могли заставить меня позабыть то, что я тогда видел. Семья, умирающая от голода; когда все самое дорогое для тебя гибнет под ударами жесточайшего из бедствий, которым подвержен подлунный мир, когда помощи ждать неоткуда и будущее ничего не обещает, кроме несчастий, когда впереди маячит смерть, медленная, но верная, а потому самая мучительная, которая только может постигнуть нас, — нет, ничто на свете не способно так надорвать сердце! С этого момента весь ход моих мыслей переменился. Непомерная жадность овладела моей душой. Преследуемый страшными образами голода, ни к чему не стремился я с такой алчностью, как к богатству. Но и не было ничего трудно доступнее, чем возможность его достижения. Впрочем, такого рода аппетиты ненасытны; никакое расстояние не кажется непреодолимым; ни одна из преград — даже горы золота — не представляется достаточно надежной, чтобы оградить нас от приближающегося кошмара нищеты.

Рассуждая о мыслях, последовательно возникавших в моем сознании при виде той картины, я оставил повествование на том решительном этапе, когда моя добродетельная, нежная и прекрасная семья оказалась доведенной до крайней степени унижения и горя. Именно такие моменты закаляют человеческое сердце и наполняют нас неистребимой ненавистью и презрением к собственному роду. Они срывают все маски и всю мишуру изысканного общества и показывают нам его во всем безобразии. Пресыщенный взгляд лелеемой гордыни услаждает себя видом городов и дворцов, величественных колонн и изогнутых арок. Он скользит по оживленным пейзажам, где все находятся в движении, стремясь кто к удовольствию, кто к иным целям, он наслаждается согласием и повсеместной гармонией, за фасадом которой каждый неосознанно попирает права другого. Обманутые видимостью, мы восславляем это положение вещей. Однако голодный бедняк взирает на ту же картину с иными мыслями. Неспособный к похвалам и славословию, он замечает в ней лишь враждебность и повсеместный гнет, он видит, что каждый преследует собственные корыстные цели, не задумываясь о нуждах других. Он осознает себя с презрением изгнанным из круга, в котором остальные заняты выгодной для себя деятельностью. Он живет среди людей, не имея друга, который позаботился бы о его благосостоянии. Он живет в обществе, от участия в жизни которого отстранен посредством грубых угроз и насилия. Ни один человек, не побывавший в его положении, не может представить, что он ощущает при виде повсеместной бессмысленной роскоши, глупого хвастовства и расточительной пышности.

Что нам было делать? Просить милостыню на улице? Умолять о подаянии у дверей богачей? Увы, как это ни страшно, но даже если бы мы опустились до столь презренного занятия, оно лишь продлило бы уготованные нам судьбой муки!

Но тут подоспела неожиданная помощь. Во время упомянутой мною скудной трапезы мне было доставлено письмо, содержавшее в конверте чек на сто крон40. Письмо было от Бернардина, нашего верного слуги, которого мы были вынуждены отпустить тремя месяцами ранее, когда покидали наше пристанище в Швейцарии. В нем сообщалось, что, расставшись с нами, он отправился в свой родной город, находившийся поблизости от моего наследственного владения, и по прибытии туда обнаружил, что отец его недавно скончался. Продав имущество, он получил наследство, сумма которого втрое превосходила препровожденную нам. Он случайно узнал о смерти нашего друга в Швейцарии и о характере его преемника и опасался, что последствия этого могут оказаться для нас в крайней степени неблагоприятными. Ему предстояло еще уладить некоторые дела с родственниками, но он полагал, что они будут завершены через несколько недель, и тогда, с нашего позволения, он хотел вернуться к своему дорогому господину и оказать нам любую посильную помощь. Небольшое наследство, полученное им, даст ему возможность не быть обузой, если мы откажем ему в утешительном праве вернуться к исполнению привычных обязанностей.

Каким это было для меня упреком! Я, потомок одного из самых прославленных семейств Европы, наследник огромных владений, получивший еще большее состояние по заключении брака, в силу полного пренебрежения своими обязанностями и вызывающего расточительства пал столь низко, что оказался обязанным слуге