Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

больше не увидишь меня и не услышишь обо мне. Ты раскаешься в глупости сегодняшнего решения, но будет поздно. Я кажусь тебе никчемным и убогим. Ты считаешь, что мои тайны не стоят твоего любопытства, а мои благодеяния недостойны того, чтобы ты их принял. Так знай же — дары мои таковы, что цари с радостью обменяли бы на них свои престолы, а богатство мое превосходит все сокровища мира. Ты лишился того положения, которое когда-то занимал среди людей; твои дети обречены влачить жалкое существование крестьян. Сегодня ты мог бы возместить все свои утраты и достичь высот еще более значительных, чем те, которые тебе были суждены по праву рождения. Прощай! Судьбой предназначено тебе и твоему роду кануть во мрак и забвение, и, отказываясь от величия и знатности, ты поступаешь справедливо.

— Остановись, — воскликнул я, — о таинственный незнакомец! Предоставь мне хоть мгновение, чтобы я мог подумать и принять решение!

Он уже поднялся, и движение это выразило решительность и презрение. Однако, услышав мое восклицание, он замер и повернулся в мою сторону. В душе моей бушевала буря.

— Расскажи мне о себе, о самый таинственный и загадочный из смертных! Что это за тайны, раскрытие которых чревато столь невероятными последствиями?

— Помнишь условия, на которых эти тайны могут быть открыты?

— Что мне ответить? Неужто я должен решиться расстаться с тем, что в течение стольких лет являлось единственным утешением моей жизни? Или же подавить любопытство, которое теперь мучает меня, и отказаться от благодеяния, которое, по твоим словам, ты можешь мне оказать?

— Даю тебе время на размышление. Я отказываюсь доверяться тебе, до тех пор пока ты со зрелой проницательностью не заглянешь в глубь своей души и не соберешь все силы духа для встречи с тем, что тебе предстоит.

— Еще одно слово. Ты не знаешь, воистину не знаешь, какую женщину хочешь лишить своего доверия. Она гораздо достойнее меня. Исходя из своего опыта и знания мира, я могу уверенно сказать, что нет лучше ее среди женщин, а возможно, и среди всех живущих. Уступи мне, включи ее в круг своих доверенных лиц, и я на все согласен.

— Умолкни! Я уже принял решение, прими и ты! Знай, что, если бы это и было в моей власти, я не стал бы доверять тяготеющие надо мной тайны более чем одному человеку. На этом условии я обрел их, на этом же могу и передать. Я непоколебим, душа моя жаждет смерти, которую я жду с нетерпением. Таким образом, решившись отказаться от данных мне сил, я волен передать их; в один прекрасный день, если пожелаешь, ты тоже сможешь обрести благодать, найдя себе доверенное лицо, но на тех же условиях, и никак иначе.

Сказав это, незнакомец поднялся. Все еще стояло раннее утро, и мы вряд ли кого-нибудь встретили бы. Однако он предпринял меры предосторожности и заставил меня осмотреть тропу и убедиться в том, что мы вернемся незамеченными. Мы возвратились в летний домик. Ставни на окнах еще были закрыты, и незнакомец решительно настоял на том, чтобы они не открывались и впредь. Когда, пробудившись, я пришел к нему, то нашел дверь запертой; он впустил меня лишь после того, как узнал мой голос и удостоверился в том, что я один. Тогда от моего внимания ускользнули эти предосторожности, но после произошедшего между нами разговора они отчетливо всплыли в памяти.

Остаток столь неожиданно начавшегося дня прошел в волнениях и тревогах. С неослабевающим изумлением и беспокойством я снова и снова повторял слова незнакомца. Неужто я должен отказаться от знаний? Не является ли свойством слабого и изнеженного сознания пренебрегать наставлениями лишь в силу невозможности передать их другому, в частности своей жене? Незнакомец утверждал, что способен поднять меня до головокружительных высот известности и богатства. Неужели я откажусь от того, чего ранее лишился, но к чему стремился всей душой, когда более всего удалился от этого? Если с приобретением этого богатства будет связано нечто бесчестное, я всегда буду волен от него отказаться. Выслушать то, что имеет сообщить этот человек, не преступление. Я, как и прежде, останусь хозяином самому себе, да и бояться мне нечего, оставаясь наедине со столь слабым, больным и хилым человеком. И все же, какие достойные дары может предложить тот, кто, владея ими, устал от жизни и желает умереть; и каким богатством может обладать тот, чей облик отмечен всеми признаками нищеты и заброшенности?

Только что состоявшийся разговор оживил в моей душе истинное отношение к моему нынешнему положению. До поры раны моего сердца оказались убаюканными, но малейшего толчка было довольно, чтобы они снова стали кровоточить. Я скорее усилием воли приучил себя сносить то, что представлялось неизбежным, чем смирился со своей судьбой. Юношеские пристрастия ранних лет отпечатались в моей душе столь глубоко, что ничто не могло их стереть. Я не мог безучастно взирать на блеск и величие высокопоставленных лиц. Не мог относиться равнодушно к тому, суждена ли моим детям безвестность или высокое положение. Но самое неизгладимое впечатление произвел на меня пережитый нами голод и нависшая угроза гибели. Они навеки вытравили из меня какую бы то ни было романтичность, я чуть было не сказал — какое бы то ни было чувство достоинства. Все тончайшие фибры моей души были уничтожены, как от прикосновения раскаленного железа. Это породило в моем сердце корыстную любовь к золоту, которая, дав буйные ростки, стала отравлять все благородные и здоровые чувства.

Когда я вернулся в дом, Маргарита осведомилась о незнакомце, но я отвечал ей кратко, испытывая чувство неловкости. Ее, казалось, удивило то, что он не пришел в дом и не принял участие в трапезе в кругу нашей семьи. Она спросила, не болен ли он и не нуждается ли в ее помощи. Однако, почувствовав мое нежелание говорить о нем больше необходимого, она умолкла. Я видел, что она обижена моей нерасположенностью продолжать разговор, и все же не мог заставить себя объяснить ей причины моего молчания. Отношения в нашей семье были основаны на любви, и я заметил, что дети, сочувствуя матери, втайне поражены и огорчены моей скрытностью. Возможно, в любой другой семье этому бы не придали такого значения. Но последние шесть лет были прожиты нами в такой первозданной простоте, что вряд ли кого-либо из нас посещала хоть одна мысль, о которой не становилось известно остальным. Маргарита с особым жаром поощряла мою искренность; она все еще с горечью помнила о том времени, когда