Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

кость от кости;2 и вот ты стоишь передо мной, облеченная привилегиями чувства и разума, живое существо, к которому нужно относиться со вниманием и почтением, которое нуждается в увещевании, но не принуждении, которое подвержено множеству человеческих страстей, способно на раскаяние и благодарность, негодование и любовь, порок и послушание. И в силу этих твоих качеств я люблю тебя. Меня не привлекают предметы неодушевленные и грубые. Я нуждаюсь в существе, которое будет развивать мои суждения и пробуждать мои нравственные чувства. Мне необходимо одобрять собственное поведение и получать одобрение других. Я ликую, стоя перед тобой, будучи одновременно твоим защитником и судьей. Я радуюсь тем узам, которые накладывает на меня твой независимый характер, и делом моей гордости будет развитие независимости твоей души. Я буду бороться за твое доверие и благорасположенность, и не надо любить меня больше, чем я того заслуживаю. Я не стану радоваться твоей отзывчивости, если по доброй воле ты воздержалась бы от нее».

Когда я погружаюсь в поток этих размышлений, я, кажется, снова вижу свое семейство таким, каким оно окружало меня в год тысяча пятьсот сорок четвертый: Маргарита, спутница моей жизни, собрат по тревогам Шарль, цветущая Юлия, серьезная Луиза и игривая младшая дочь, любимица всей семьи. До чего богатой, веселой и радующей сердце представляется мне наша тогдашняя жизнь! С чувством любви и мучительного восторга я не спешу расстаться с этой картиной. Где они теперь? Как злокозненно было подточено все это счастье, как безвозвратно утрачено! Когда оглядываешься назад, оно кажется сотканным из праздных мечтаний. Я пробуждаюсь от этих грез и вижу свое одиночество! Неужто и в самом деле мои близкие когда-то существовали? Куда они исчезли? Где растворились? О, горестное сиротство и одиночество, на которые я обречен! Лишь безгласные стены я вижу вокруг себя или человеческие лица, говорящие моему сердцу столь же мало, как и эти стены! Как иссохла моя душа! Как поблекли мои чувства! Но тогда я еще не предвидел этого.

Глава II

В течение всего дня по мере надобности я носил незнакомцу пищу. Он, казалось, был нерасположен к разговорам, и мы едва обменялись тогда двумя-тремя словами. Решение вопроса о раскрытии его тайны было отложено на следующее утро, и я отправился к нему исполненный решимости отказаться. То ли потому, что он прочитал на моем лице выражение этой решимости, то ли потому, что за истекший отрезок времени мнение его обо мне изменилось и он счел меня непригодным для своих целей, очевидно лишь, что он предвосхитил мои намерения. Одновременно он еще более возвысил значимость даров, которые намеревался передать. Он выразил удивление тем, что накануне вел себя столь опрометчиво. Лишь после долгих испытаний и длительных проверок следовало ему выбирать себе доверенное лицо. В настоящий момент я не годился на эту роль, а возможно, и никогда не буду годиться. Талант, которым он обладал, был такого свойства, что судьбы целых народов, да и всего человечества могли быть поставлены от него в зависимость. Господь наградил его им для высочайших и наилучших целей, и сосуд, в котором ему надлежало храниться, не мог быть испорчен накипью человеческих слабостей. Дар этот мог быть поруган и применен для самых чудовищных целей. Он мог убить способность к пониманию наимудрейших и разъесть неподкупность наиблагороднейших душ. В его силах было перевернуть государственные устройства и ввергнуть упорядоченность человеческого общества в анархию и варварство. Он мог превратить своего обладателя во вселенскую чуму или в тирана всего человечества.

— Ступай, Сен-Леон! — добавил незнакомец. — Ты недостоин столь высокого доверия. Ты еще не очистился от глупости и слабости. Хотя ты многое пережил и за плечами у тебя немалый опыт, ты все еще дитя. Мне доводилось слышать твою историю, и я полагал найти тебя другим человеком. Ступай и познай себя такого, каков ты есть, пустого и легкомысленного, заслуживающего быть рожденным крестьянином и недостойного украсить собой анналы рыцарства и высокого звания, к ношению которого ты был предназначен!

В презрительной отповеди этого престарелого отшельника было нечто столь впечатляющее, что возражать ему представлялось невозможным. Не рождалось еще на свет человека более необычного, который сочетал бы в себе столь ярко выраженные противоречия. Стоило взглянуть на него, когда он был спокоен и не воодушевлен, он мог показаться чуть ли не обыкновенным нищим, несчастным убогим беднягой, в котором едва теплится жизнь и который служит игрушкой в руках безрассудной глупости. Но когда что-то затрагивало живые струны его души, он вдохновлялся и казался исполином. Голос его становился громовым, его раскаты обретали величественную насыщенность звуками, от которых все внутри цепенело и которые испепеляли душу слушателя. Когда он бросал взгляд, казалось, что взгляд этот пронизывает насквозь. Хотелось бежать от его всепроникающей силы, и невозможно было двинуться с места. Мне он начинал казаться каким-то таинственным высшим существом в человеческом обличье, а вовсе не смертным, с которым я мог общаться.

До чего же странное и противоречивое существо человек! Утром я шел к летнему домику с твердым намерением отказаться от даров и тайны, которую намеревался сообщить мне незнакомец. Я чувствовал себя легко, словно скинул груз предшествовавшего дня, который давил на меня, пока я принимал решение. Я был бодр, и душа моя преисполнялась ясностью и силой. Как низко мы ценим то, чем, как нам кажется, уже обладаем! С каким философским безразличием мы рассматриваем его со всех сторон, принижаем достоинства, преувеличиваем недостатки и гордимся трезвостью и справедливостью добытого нами суждения. Так было и со мной во время того разговора. Встретив отпор незнакомца и увидев, что предложенное благодеяние начинает отдаляться, я почувствовал, как к нему возвращается вся его прежняя привлекательность. Разница между богатством и бедностью предстала передо мной со всей отчетливостью. Еще недавно я подвергал сомнению истинность претензий незнакомца и предполагал, что он может быть искусным самозванцем. Теперь же для меня все стало ясным и очевидным. Преимущества богатства со всем размахом возникли в моем возбужденном воображении. Я увидел лошадей, дворцы, мебель; я увидел все внешнее великолепие, свиты слуг — то, что никогда не теряло своей ценности в моих юношеских фантазиях. Я представил себе почести, любовь, повиновение, сонм друзей3, столь склонных окружать роскошь в обмен на подачки славы и щедрости. И когда я сравнил это с нашей нынешней бедностью и уединением, нашим убожеством, ежедневными трудами, угрозой непредвиденного несчастья, готового низвергнуть нас в пучину глубочайшего горя, с безнадежностью упований на то, что моему сыну или его