Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

я про себя лелеял свои замыслы, о времени страшных несчастий и периодах глубочайшей меланхолии и печали. Она не могла не воспринять мое молчание как недоброе предзнаменование. Шарль, которому исполнилось уже шестнадцать, вспомнил о времени нашего разорения, когда он жил со мной в Париже, и погрузился в переживания, схожие с теми, что испытывала его мать.

Случайное обстоятельство, причиной которого явилась восьмилетняя маленькая Маргарита, породило скованность, поразившую меня и надолго запомнившуюся. Накануне она оставила в летнем домике книжку со сказками, которую читала. Сначала она не могла это вспомнить и с прилежным тщанием занималась ее поисками. Однако, вспомнив, где читала ее в последний раз, и восторженно воскликнув: «Она в летнем домике!» — кинулась за ней. Я удержал ее, сказав, что там находится больной господин, которого она может побеспокоить.

— Тогда, милая Юлия, — ответила Маргарита, — будь так добра, принеси мне ее; ты ведешь себя так тихо и осторожно, что никогда никого не потревожишь.

— Любовь моя, — возразил я, — тебе ее не принесут. Этот господин хочет побыть в одиночестве и никому не позволит войти. Ты получишь свою книгу после обеда.

— Но, папа, она мне нужна сейчас. Я остановилась на том самом месте, где гадкий великан заточил в темницу рыцаря, приехавшего спасать даму. Мне пришлось отложить книжку, потому что мама позвала меня ложиться спать; но ты не представляешь, до чего же мне хочется узнать, что с ними со всеми сталось.

— Милая Маргарита, весьма сожалею, но тебе придется подождать, учись быть терпеливой.

— Знаешь, папа, я гуляла в саду перед завтраком и, не думая ни о чем, подошла к летнему домику. Я попыталась открыть дверь, но не смогла. Она оказалась запертой. Тогда я решила, что там Юлия, и постучала, позвала Юлию, но она не отвечала. Тогда я поняла, что Юлии внутри нет, так как не сомневалась, что она открыла бы мне. Тогда я залезла на пень грушевого дерева и попыталась заглянуть в окно, но ставни оказались закрыты, а поверх них мне не удалось заглянуть. Я обошла домик, но он был закрыт со всех сторон. Папа, жаль, что ты пустил в летний домик человека, который закрывает ставни и запирает дверь. Ты всегда позволял мне гулять повсюду. И знаешь, мне кажется, что только плохие люди так запираются на все засовы. Мне это напоминает великанов с их подъемными мостами и рвами; я боюсь этого ужасного старика.

Этот детский лепет не многого стоил, однако усугубил неловкость моего положения, сделав его еще подозрительнее. Видя настойчивое упрямство дочери, мать отозвала Маргариту и заняла чем-то ее внимание. Я чувствовал себя так, словно совершил преступление; а чуткость и доброта жены, проявленные в тот момент, когда я заслуживал лишь ее укоров, также не могли облегчить мою совесть.

Эти незначительные эпизоды положили начало разделению пристрастий и отчуждению сердец. Я испытывал страшное напряжение. Мне пришлось собрать все силы, чтобы всесторонне обдумать, что я собирался предпринять. Если этот случайный намек на утайку вызвал у Маргариты и у меня такую неловкость и огорчение, что же с нами будет, если я стану доверенным лицом незнакомца и превращусь во вместилище столь значимого, по его словам, знания? Он утверждает, что в состоянии наградить величайшим богатством; но что почувствуют жена и дети, увидя резкую перемену моего состояния в сравнении с его нынешней убогостью и при этом не узнав об источнике этого невероятного взлета?

Трудно вообразить семейную картину более завидную, чем та, которая представлялась мне и частью которой являлся я сам. Мы были счастливы на берегах Гаронны и рисовали себе картину счастья сразу по прибытии в Констанс. Но все это было столь малой толикой по сравнению с тем, чем я наслаждался теперь. В первом случае дети мои пребывали в младенческом возрасте, а во втором старшему было не более десяти лет. Теперь их матери было тридцать пять, и, по крайней мере в моих глазах, она нисколько не утратила своей привлекательности. Духовные же ее добродетели только усовершенствовались. Ее мысли стали зрелыми, суждения взвешенными, познания всесторонними. Чем больше объектов находила она для приложения своих сил, тем игривее становилось ее воображение, богаче речь, глубже и интереснее мысли. Приобретенная ею женственность лишь в том повлияла на ее чувства, что сделала их глубже, искреннее и привлекательнее. Отношение ее ко мне стало еще более нежным, чем прежде, чем даже в первый год нашего совместного существования. Ее привязанность к детям могла служить образцом, а ее внимание к ним проявлялось неусыпно; по отношению же ко мне во всем, что было связано с нашей любовью, она настолько привыкла вникать в мои чувства и склонности и делала это с такой добротой и сочувствием, что мы казались одним телом и одной душой. Но если мать приобрела множество достоинств, то совершенствование наших детей представлялось еще более впечатляющим. В первые годы мы были привязаны к ним, потому что они были нашими отпрысками, и характер нашей привязанности был таков, что посторонние наблюдатели сочли бы ее не чем иным, как неизбежным проявлением природного инстинкта продолжения рода, то, по мере того как дети подрастали, положение менялось. Наша любовь к ним росла или уменьшалась в зависимости от проявляемых ими качеств, которые могли быть видимы как беспристрастным сторонним наблюдателям, так и нам самим. Они перестали быть лишь объектами нашей заботы и превратились в наших друзей, соучастников наших переживаний, советников в наших предприятиях. По крайней мере, в то время дело обстояло именно так. Шарль, которому исполнилось шестнадцать, казался взрослым не по годам, но природная пылкость его натуры смирялась превратностями судьбы, убогостью нашего положения и жаром сыновней и братской любви. Юлия, которая была моложе на два года, с каждым днем становилась интереснее в силу мягкости своего характера и нежности чувств. Луизе исполнилось всего двенадцать, но, обладая выдающимися качествами и редкой способностью быстро и точно все перенимать, она стала незаменимой помощницей своей матери. Маргарита, радость и забава всей семьи, как я уже сказал, достигла восьмилетнего возраста.

Я убедился на собственном опыте, что если общество детей не вызывает у родителей чувства неловкости, то общение с ними становится изысканнейшим источником наслаждения. Они не марионетки, управляемые с помощью нитей, и ими нельзя забавляться по собственной прихоти. Почти с самого момента рождения они обладают собственной волей, которую надо учитывать и с которой надо считаться. Мы можем сказать им, как говорил Адам праматери человечества: «Ты — плоть от плоти моей и