Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Этому способствовало и еще одно обстоятельство. Незнакомец оставил в моей душе чувство унижения. Наверное, это великое искусство, если поведение может быть названо искусством. Для добродетели нет более страшного врага, чем ощущение униженности. Любой свободный и возвышенный поступок добродетели зиждется на желании нравиться себе. Если этот союзник оборачивается против нас, если наши праведные решения объясняются низостью, изнеженностью, духовной нищетой и недостатком предприимчивости, тогда воистину мы ощущаем растерянность. Именно это со мной и произошло. Жалкая картина возникла перед моим взором — собственное падение казалось мне отвратительным, я счел, что проявил себя изнеженным подкаблучником в тот самый момент, когда во мне должно было проявиться мужество, если в моей груди еще дремала хоть искра мужественности. Это недовольство собой увеличило притягательность искушений незнакомца и возбудило во мне желание завладеть его даром.

Я стал убеждать себя следующим образом: угрызения совести у меня вызывает то, что мне придется держать в тайне от своей жены и семьи лишь одну вещь. Эти угрызения совести порождены редким и беспримерным доверием, в атмосфере которого мы до сих пор жили. Но у других мужчин есть свои тайны, и они не считают, что их домашнее спокойствие может быть разрушено этим обстоятельством. Купец не советуется с женой относительно своих сделок; государственный деятель не открывает ей политику и намерения; воин не совещается с ней о плане военных действий; поэт не ставит ее в известность о полетах своего вдохновения и не делится с ней своими набросками. Для других мужчин дом есть место отдохновения от трудов; входя в него, они забывают о дневных заботах и погружаются в иную атмосферу. Я же сосредоточил в нем смысл всего своего существования. А в результате я истребил в себе истинную силу человеческого характера. Ни в глазах мира, ни в своих собственных человек никогда не обретет уважения, если он лишен способности действовать самостоятельно и быть поистине независимым. Он может иметь друзей, связать себя семейными узами, но в этих узах он не должен терять собственной индивидуальности. Лишь замысленное и осуществленное в одиноком затворничестве может быть поистине великим.

Но если этих доводов достаточно для доказательства того, что мои недавние намерения были в своей основе ошибочными, сможет ли значимость предлагаемого незнакомцем оправдать мой отказ? Как горько оплакивал я упадок своего семейства! Неужто я должен упустить эту возможность восстановления их в наследственных правах? Мне казалось, что навлеченное мною на них разорение необратимо; неужто я не воспользуюсь случаем исправить свою ошибку? Богатство презирает лишь тот, кто никогда в полной мере не осознавал предоставляемые им преимущества. Разве оно не дает нам возможность совершенствовать свои способности? Разве оно не открывает перед нами путь чести, который закрыт для безвестных и заброшенных? Разве оно не вызывает людского расположения и не награждает нас терпимостью и великодушием окружающих? Разве не внушает оно нам благородную уверенность и не воодушевляет на щедрость? Бедняку отказано во всех благах образования, и он влачит свое существование в труде и невежестве. Он бесславно исключен из круга тех, кто занимает высокие должности и имеет возможность отличиться; и, хотя он готов пожертвовать жизнью ради общего дела, он кончает ее в безвестности и бесчестии. Но если случайно ему и достанутся качества, которые, будучи замеченными и узнанными, вызывают похвалу, кто станет его слушать? Вид его убог, и привередливая толпа отвернется от него, не успеет он и слова молвить. Он лишен экипажа и прислуги, некому дуть перед ним в фанфары и возвещать его титул; как он может предложить что-либо, заслуживающее внимания? Зная предвзятость людей в этом отношении, он обуреваем тревогой и смятением еще до того, как успевает раскрыть рот. Преисполненный сознания собственной значимости, он сталкивается с незаслуженным презрением, готовым стереть его в порошок, и даже сердце у него замирает. Добавьте ко всем этим обстоятельствам свойства нашей природы, ее стремление к различным удовольствиям и то, сколько этих удовольствий может обеспечить богатство. Да, подобная цель в достаточной мере послужит для меня оправданием в глазах тех, единственно ради кого все это и свершается, как я считал. И действительно, не что иное, как наша бедность и низость нашего положения, породили в нас привычку к несдерживаемому обмену чувствами. Богатство в определенной степени разрушит близость наших отношений, и мы перестанем удивляться тому, что кто-то не выносит свои размышления на всеобщее обсуждение.

Эти доводы определили мой выбор. Однако я принял решение не без колебаний и не без угрызений совести. Чем дольше незнакомец оставался со мной, тем очевиднее становилось, что между нами происходит нечто таинственное; и беззаветная любовь, и взаимопонимание, которые в последнее время царили под моей крышей, начали существенно страдать от этого. С самого начала незнакомца привлекла в моей хижине полная уединенность ее расположения. Более всего его тревожило сохранение в тайне его укрытия; самый страшный преступник не стал бы так опасаться своего обнаружения. Я не мог найти этому объяснения, но был слишком озабочен тем, чтобы он оставался у меня, предвкушая обещанное вознаграждение, а потому с готовностью исполнял все его желания. Потому в меры по соблюдению самой непреложной секретности была теперь вовлечена вся семья; младших же ее членов, особенно маленькую Маргариту, приходилось держать чуть ли не в заточении, чтобы избежать угрозы разглашения ими чего-либо за пределами дома, что могло бы вызвать неудовольствие незнакомца и роковым образом повлиять на мои ожидания. В целом мое положение оказалось чрезвычайно сложным. Нет предприятия более ненадежного, чем то, что основано на половинчатом доверии; в данном же случае не что иное, как искренняя привязанность ко мне домочадцев, обеспечила его успешность. Члены моей семьи ощущали, что я доверяю им лишь то, что скрыть невозможно, а потому не заслуживаю их помощи и содействия. Я осознавал, что веду себя неблагодарно, не отплачивая им за их верность. Они хранили мою тайну, потому что желали помочь мне, не считая при этом, что оказывают мне услугу, но, напротив, подозревая, что то, чему они слепо содействуют, принесет мне вред, так же как и им самим.

Здоровье незнакомца заметно ухудшалось, но он с очевидным удовлетворением воспринимал это обстоятельство. Казалось, это было единственным утешением, к которому, он оставался восприимчивым; душа его разрывалась от мучительных воспоминаний и трепетала от страшных предчувствий. Он боялся одиночества, но и мое общество не приносило ему успокоения. Я не мог проводить с ним много времени: долг