Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Поиски в той части леса, с которой я был мало знаком, продолжались дольше, чем там, где я ориентировался неплохо. Я занимался этим уже четыре часа, и день начал клониться к вечеру. Небо стали затягивать тяжелые тучи, готовые пролиться дождем. Теперь я уже задумался о собственном положении и, поразмыслив, пришел к выводу, что нахожусь довольно далеко от своего жилища. Прямой тропы, которая вела бы отсюда назад, не было. Я сворачивал то налево, то направо, шел то вперед, то назад, временами продвигаясь по более или менее проторенным тропинкам, временами продираясь сквозь заросли вереска и кустарника, когда меня туда подталкивало какое-то безотчетное чувство или надежда достичь цели моих поисков. Поэтому догадаться, в каком направлении я должен возвращаться, представлялось непростым, как непросто было определить и то, где вообще располагаются озеро и хижина, особенно теперь, когда низкие тучи заволокли горизонт, придав всему одинаково мрачный оттенок. Пока я стоял, размышляя над тем, что мне делать, издали донесся вой волков, звучавший с той особенной тоской и надрывностью, которые, как известно, предвещают приближение грозы. Времени на то, чтобы блуждать, не оставалось, и потому я тронулся в путь. Я желал оказаться дома, не столько опасаясь за себя, сколько ради успокоения своей семьи, которой я и так уже доставил довольно много неприятностей.

Мне немного удалось пройти, как потоками хлынул дождь, прерываемый раскатами грома и всполохами молний. Удары грома, перемежающиеся время от времени ревом диких зверей, обитавших в лесу, оглушали меня, а яркие и внезапные вспышки молний вызывали невыносимую резь в глазах. Дождь лил не переставая в течение двух часов, и я весь вымок и изнемог от сырости. За это время мне удалось пройти совсем немного — я то и дело запутывался в кустарнике и лишь после многочисленных попыток умудрялся найти из него выход. Наконец дождь угомонился и уступил место мрачной гнетущей тишине. Вскоре вдали я заметил проблески света и двинулся в этом направлении. Подойдя, я обнаружил, что он исходит от костра, разложенного шайкой разбойников, человек в пятнадцать-шестнадцать, которые устроились у входа в пещеру. Я поспешно кинулся в противоположную сторону и в течение некоторого времени боялся, что производимый мною шум, когда я продирался сквозь кустарник, всполошит их и будет стоить мне жизни. Однако мне счастливо удалось избегнуть их внимания. Теперь я находился в части леса, наиболее удаленной от тропы, по которой я должен был идти, рядом с дорогой на Линдау.

Уже начинало светать, когда я добрался до дому. Посетившая меня догадка, когда я чуть было не попал в руки разбойников, что дорога на Линдау находится с противоположной стороны от их укрытия, сослужила мне службу: я понял, в каком направлении искать хижину и озеро. Эта дорога проходила по лесу в наиболее удаленной части от того места, где я вошел в него. Однако моя попытка следовать в нужном направлении встретила немыслимые препятствия. После вынужденных четырех-пяти отклонений от пути редкий путешественник сможет продолжить движение в том направлении, в котором следует, если только не имеет какого-либо ощутимого ориентира, которым мог бы руководствоваться, например Полярную звезду. И в этот момент оказалось, что счастье сопутствует мне в большей мере, чем я мог бы предполагать. Но до рассвета мне действительно пришлось потратить немало сил, чтобы выбраться из лабиринта, в котором я оказался. Но как только появились первые неверные лучи солнца, я тут же узнал места, виденные мною ранее, и понял, что мое путешествие близится к концу. Я вошел в хижину и нашел там Маргариту, которая бодрствовала в одиночестве, ожидая меня.

Мое исчезновение вызвало у нее тревогу как по причине невероятно бурной ночи, так и вследствие мучительных переживаний от событий предшествующего утра, событий, с которыми, по ее представлению, каким-то образом было связано мое отсутствие. Времена моего помешательства в Швейцарии приучили ее к непостоянству моего поведения, но последовавший за этим отрезок времени более чем в шесть лет породил в ней склонности и образ мыслей иного рода. Я поведал этой восхитительной женщине о своих ночных приключениях и бесплодности поисков, которыми я был занят; и открытость нашей беседы, столь отличающаяся от характера нашего общения в последнее время, в какой-то мере облегчила мое отягощенное сердце и взбодрила опечаленную Маргариту. Она с грустью проронила несколько утешительных и умиротворенных слез, и, казалось, все ее поведение говорило, хотя она никогда не позволила бы своему языку выразить это словами: «Как сладостны сердечность и доверительность! О, не допусти, чтобы мы, лишенные столь многих услад, лишились и этой, которая сама по себе стоит всего остального!» И хотя она неизбежно ощущала присутствие незнакомца как зло и угрозу нашему семейному миру, она тем не менее не могла не сострадать его судьбе и не испытывать определенного огорчения от его странного и внезапного исчезновения.

По завершении разговора, который так существенно облегчил наши души, Маргарита оставила меня отдыхать после перенесенных мною невероятных испытаний. Но мысли мои пребывали в слишком большом смятении, чтобы я мог погрузиться в объятия сна. Мне виделось нечто трагическое в горестной судьбе моего несчастного гостя. Представлялось слишком вероятным, что вследствие необычайной слабости своего организма, ухудшающегося здоровья, воздействия голода, суровости погоды и противоборства стихий он завершил свой земной путь. Я был решительно настроен продолжить свои поиски в самое ближайшее время. Но как я мог быть уверен, что в наступивший день буду удачливее, чем накануне? Если мне и удастся обнаружить незнакомца, то скорее всего я найду его мертвым или умирающим. Общение между нами привело к тому, что он занимал существенное место в моих мыслях. Открытые им мне возможности, поступки, к которым он меня вынудил, мучительные последствия и душевная неудовлетворенность, к которым привели эти поступки, — все это вместе не могло не вызвать у меня пристрастного отношения к его судьбе. Я видел его способности; испытывал на себе проявления его властности, я ощущал противоборство, вызываемое в уме и чувствах стороннего наблюдателя видимостью его вины, с одной стороны, и его настойчивыми утверждениями собственной невиновности — с другой. Он был человеком необычным; надежды и догадки, которые он пробуждал во мне, также были совершенно из ряда вон выходящими; и я ощущал, что даже вид уничтоженной армии, когда широкую долину ковром усеивают раненые и умирающие, не смог бы вызвать в моей душе больших волнений.

В том тревожном и беспокойном состоянии