Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Разговор длился в течение получаса, хотя и с различными перерывами. Незнакомец удивительно подробно поведал обо всех своих тайнах и рассказал обо всех процессах, с которыми они связаны. Пристальность моего внимания и изумление не знали пределов. Тайна его, как уже было указано мною в начале этой истории, имела две составляющие — искусство преумножения золота и способность жить вечно. Подробности этих тайн я опускаю, ибо вдаваться в них не имею права. Цель этого повествования, как я уже говорил, заключается не в обучении искусству, которым я владею, но в описании приключений, которые с ним сопряжены.

Чем больше я слушал, тем более возрастало мое изумление. Я смотрел на сидевшего передо мной старика, видел всю убогость его облика, жалостность одеяния, очевидную печать старости, его крайнюю слабость и признаки подступающей смерти на его челе. Но теперь, после всего услышанного, я разглядывал все это словно заново, как будто не видел никогда раньше. «Неужто этот человек обладает залежами неистощимого богатства и способностью жить вечно?» — вопрошал я себя.

Заметив, что он закончил говорить, я обратился к нему с этими словами, которые сорвались с моего языка в едином, необдуманном порыве и со всею силой неудовлетворенного, непобедимого любопытства:

— Заклинаю тебя живым Господом, скажи мне, какое применение нашел ты всем этим удивительным дарам и с какими событиями это было сопряжено?

Стоило мне произнести это, как облик старика неузнаваемо изменился. Все спокойствие его исчезло, глаза закатились с выражением муки, и он ответил так:

— Молчи, Сен-Леон! Сколько повторять тебе, что ни единый эпизод моей жизни никогда не будет рассказан! Разве ты не обещал быть терпеливым? Неужели ты столь жесток и бесчеловечен, чтобы омрачать мои последние минуты столь горькими воспоминаниями?

Я умолк.

Вот, пожалуй, и вся суть нашей беседы.

Незнакомец умер на следующий день и был захоронен мною в соответствии с его наставлениями.

Глава IV

После последнего разговора с незнакомцем я словно родился заново. Мысли непрестанно вертелись вокруг того, что было им сообщено. Они наполняли меня таким изумлением и радостью, что сердце едва не разрывалось на части. Я не мог сдержаться и усидеть на одном месте или находиться в одном положении и с трудом обязал себя выполнить последнюю волю покойного. Весь в горячке, я мерил шагами песок на берегу озера, взбирался на холмы, а затем с невероятной скоростью спускался в долины, с безумным нетерпением пересекал лесные лабиринты, в которых с таким трудом нашел своего потерявшегося гостя. Постоянное неугомонное движение, казалось, приносило некоторое облегчение преисполненной переживаниями душе.

И все же мне чего-то недоставало. Я нуждался в груди друга, на которой мог бы излить свои чувства и, встретив участие, облегчить их и сделать благотворными. Но в этом мне было навеки отказано. Никому из людей я не мог доверить поразительный рассказ о моих талантах и привилегиях. Я мог нашептывать свою тайну лесам и водам, но только не произносить ее в лицо человеческому существу. Я был обязан скрывать не только великие тайны, предоставленные мне во владение, но даже собственные чувства, размышления и видения, которым предстояло посещать меня. Когда я доверяю бумаге сию историю, но умалчиваю о науке, лежащей в ее основе, то разделяю их произвольно по внешним признакам. Причины, по которым основы этой науки не могут быть разглашены, очевидны. Если неисчерпаемым богатством овладеет каждый, оно станет не чем иным, как грудой мусора и тлена; природа не допустит такого попрания своих вечных законов — вся раса подлунных людей никогда не станет бессмертной. Но я обязан, насколько это возможно, скрывать не только суть своих тайн, но и сам факт того, что ими обладаю. Бесчувственная бумага! Будь хоть ты моим доверенным лицом. Тебе могу доверить груз, от сокрытия которого изнемогает моя душа. Сердце любого человека жадно стремится обрести наперсника и друга. И не важно, что, кроме моих глаз, эти страницы не увидит никто другой. Они хотя бы предоставляют подобие общения, облегчая мою душу, и ничто не заставит меня расстаться с этой иллюзией.

А теперь вернусь к тому, чтобы объяснить собственные чувства, возникшие сразу вслед за получением великого дара; ибо без этого пояснения дух и смысл моего последующего повествования вряд ли будут полностью поняты.

«О блаженный, блаженный, блаженный человек! — восклицал я посреди своих блужданий и грез. — Богатство! Твоя власть безгранична и невероятна. Все склоняются перед тобой; самую несгибаемую волю ты делаешь мягкой как воск; жар твоих лучей растопляет и рассеивает все препятствия! Все пути простираются перед обладающим тобой, и всякая тварь стремится к тому, чтобы предвосхитить его желания. Но если подобные преимущества богатство дает тем, кто обладает лишь его крохами, которыми государство дает владеть наибогатейшим своим гражданам, то сколь завидно будет положение того, чье богатство в буквальном смысле неисчерпаемо и бесконечно! Воистину он обладает благодатью, которой духовенство и предрассудки лживо награждают добродетель. Он может лишаться суммы, составляющей казну государства, и не становиться при этом беднее. Он обладает качеством, которое мы привыкли приписывать Создателю вселенной: он может сказать человеку: “Стань богатым!” — и тот станет таковым. С одинаковой легкостью он может награждать малыми дарами и великими. По его повелению из земли могут произрастать дворцы, словно они являются естественными порождениями почвы. Он держит в своих руках судьбы народов и всего мира. Он может передвигать леса, ровнять с землей горы, осушать болота, прокладывать каналы, обращать вспять течение рек и перекрывать дамбами моря. Он может обязать любого выполнять то, что ему по нраву, он может совершенствовать сельское хозяйство и строить мануфактуры, учреждать школы, лечебницы и университеты. Он может познать склонности любого человека и направить его на их реализацию. Под его неусыпным покровительством будут воспитываться поэты и философы, поощряться малейшие проявления гения, осуществляться самые восхитительные открытия. Весь мир станет прислуживать ему, а он, если обладает благородством и честностью души, будет слугой всему миру. А иначе и невозможно. Что заставит отклониться от прямого пути само всемогущество? Слабость и нужда — родители порока. Но он будет обладать всем; ему не к чему будет стремиться; никто не сможет вступить с ним в соперничество или состязание. Я благодарю Бога, что познал крайнюю нищету, и поэтому могу теперь в полной мере насладиться своим нынешним счастьем. Я пережил превратность судьбы, в одно мгновение лишившую меня