Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Как только дети отошли ко сну, Маргарита, чувствуя, что не может не воспользоваться предоставленной мною возможностью, решилась облегчить свою душу от того горя, которое так долго копилось в ней.

— Сен-Леон, — промолвила она, — выслушай благосклонно то, что я собираюсь сказать тебе, и знай, что я движима не дурным расположением духа, желанием укорить тебя или сварливостью, но самой искренней симпатией. Я чувствую, что лишилась в твоих глазах права давать тебе советы. Я более не являюсь наперсницей твоих размышлений и поверенной твоих дум. Ты больше ничего не говоришь, за исключением того, что не можешь удержать при себе, да и то ты сообщаешь всей семье сразу. Господь свидетель, как мною любим каждый в этой семье! Но любовь к ним не заслоняет от меня того, что причитается мне. Я знаю, что муж, ощущающий себя мужем и, да будет позволено мне сказать, испытывающий те чувства, которые, я полагала, ты питаешь ко мне, не может вести себя так, как ты вел себя сегодня вечером.

Прости, что напоминаю тебе о том, о чем ты, вероятно, забыл. Я бы не стала говорить об этом, если бы ты не позабыл об этих важных вещах как раз тогда, когда о них следовало бы помнить. Я прожила с тобой семнадцать лет; все свои силы я употребляла во имя твоего блага и удовольствия. Разве меня есть в чем упрекнуть? Укажи, если я в чем-то могла поспособствовать удовлетворению твоего желания и пренебрегла этим! Но то, что я делала, не представляло из себя лишь учтивое исполнение долга, это было чистым проявлением любви, не знающей границ. Я сопровождала тебя в счастье и несчастье. Пока мы не знали лишений, я всей душой отдавалась твоим желаниям, потому что они были твоими. Когда мы утратили состояние, я безропотно сносила трудности — я заботилась о тебе, утешала тебя, примиряла тебя с самим собой. Я не хочу хвалиться всем этим, нет! Реджинальд, даже если бы я захотела, я не смогла бы поступить иначе.

Будь справедлив и вспомни, я не жаловалась и не возмущалась. Несмотря на все превратности, потерю состояния и горькие последствия этой потери, я ни разу не проронила укоризненного слова. То, что не удалось вырвать из меня нищете, бедам, нужде и голоду, исторг ты из моего сердца. Сен-Леон! Мне были известны твои душевные помыслы. Никогда прежде ты не лишал меня своего доверия и любви, и они примиряли меня со всем остальным. Но теперь вот уже три месяца, как все переменилось. Все это время ты занят, погружен в задумчивость или излишне возбужден; я же стала для твоих размышлений столь же посторонней, как если бы никогда не была их доверенной. Ты не задумываясь нанес мне рану, которую не исцелят никакие последующие перемены. Хотя, впрочем, я и не предвижу перемен. Ты сообщаешь о нашем переезде в Констанс, но я не знаю, что мы будем делать дальше, с какими целями мы туда переезжаем и для чего.

Я сделала выбор. Сердце мое создано для любви и в отсутствие ее всегда будет ощущать сосущую пустоту и отчаяние. Если бы ты лишил меня своей благосклонности на заре наших отношений, не знаю, до чего бы меня довели разочарование и боль. Теперь снести их еще тяжелее, но я смиряюсь. Слишком поздно ждать облегчения или искать какое-либо снадобье. Все остатки своих сил и возможностей я посвящу детям. Я не стану их настраивать против отца. Они смогут извлечь пользу из его кошелька и познаний, хотя, как и я, они будут лишены его привязанности. Ты сможешь стать их другом, когда я уже не смогу им быть. Я чувствую, что все это продлится недолго. Нельзя порвать главную нить, связывающую меня с жизнью, грубо обрезав ее холодностью, которая страшнее смерти, и не обнадежить скорым концом. После того как я посвятила тебе всю свою жизнь в такой мере, в какой мало кто из женщин посвящает своему мужу, ты станешь причиной моей гибели.

Но цель моей речи заключена не в этом. Все сказанное вырвалось у меня против воли под воздействием чувств и плачевности положения. Хотя ты нанес мне удар по самому чувствительному месту, я все еще помню, кем ты был для меня. Я все еще глубоко озабочена твоим благоденствием и доброй славой, которую ты должен передать детям. Поэтому заклинаю тебя как следует поразмыслить, прежде чем ты предпримешь следующий шаг. Мне представляется, что ты стоишь на краю пропасти; а происшедшая перемена в твоем поведении и сердечных пристрастиях заставляют меня опасаться того, что ты собираешься предпринять. Кто был этот незнакомец? Откуда он взялся? Почему он скрывался и за что его преследовали судейские чиновники? Неужто у него не осталось никаких родственников? Отдал ли он имевшуюся при нем сумму денег по собственному желанию, и есть ли свидетели того, что это было сделано добровольно и сознательно? Не думай, что мир безразличен к человеческим поступкам и их обстоятельствам; будь это так, столь высоко ценимая нами слава превратилась бы в пустой звук. Нет, мой господин, добрая слава может быть завоевана лишь недвусмысленным поведением. Что подумают, что можно подумать, когда ты предоставляешь кров неизвестному, человеку, обвиняющемуся в преступлениях, скрывающемуся даже от членов твоей семьи и на основании предполагаемого дара которого ты намереваешься полностью изменить свой образ жизни?

И не считай меня, Реджинальд, такой доверчивой, чтобы я поверила в то, что теперь ты раскрыл всю истинную правду. Суммы в три тысячи крон недостаточно для осуществления того, что ты предлагаешь, ею нельзя объяснить столь длительный период твоего возбуждения и полную перемену в твоем характере. Или ты полностью лишился способности к здравым рассуждениям, или за всем этим скрывается то, чего ты не говоришь. Какую цель ты преследуешь, намереваясь обосноваться в городе, чуждом образу жизни француза, раздираемом внутренними междоусобицами и омраченном для нас воспоминаниями о пережитых там несчастиях? Неужто твое честолюбие так оскудело, что ты можешь удовлетвориться подобным переездом? Нет, ты замыслил большее, чем сообщил, у тебя есть на уме что-то такое, о чем ты не желаешь говорить. Обдумай это хорошенько! Можешь не брать меня в расчет! Я — ничто и ничем не желаю больше быть. Но не погрязни сам в несмываемом позоре и не омрачи свою память