Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Я с удовольствием и симпатией вспоминаю графа де Сен-Леона при дворе своего сюзерена. Все восхищались его достоинствами, отвагой и познаниями, все отзывались о нем с уважением. Как мы все знаем, несчастные обстоятельства лишили вас ваших владений, но это ничего не значит для меня — я уважаю благородного человека в нищете не меньше, чем когда он окружен блеском и великолепием. Вы удалились в добровольное изгнание; с глубокой печалью я узнал о новых обрушившихся на вас несчастьях. Но здесь, в Саксонии, я вновь встречаю вас во всем былом великолепии, выступающим с величественностью князя. Ваши другие соотечественники, как и я, тоже обратили на это внимание и недоумевают, чем объяснить увиденное.

Простите меня, граф! Обратившись ко мне, вы обязываете меня говорить откровенно. Осмелюсь сказать, что вы можете развеять эти затруднения и объяснить этот вторичный переворот в вашем положении, с которым я первый поздравляю вас. Я не могу заподозрить человека с вашим высоким происхождением и ранее проявленным замечательным характером в чем-либо бесчестном. Но вы недостаточно учли тот отчет, который мы должны давать друг другу, и открытость наших поступков, которой мы должны придерживаться не только в собственных глазах, но и перед лицом мира. Надеюсь, вы воспользуетесь этим счастливым для себя обстоятельством, и, когда вы поможете мне действовать в соответствии с правилами, которыми руководствуется каждый честный человек, я с радостью оповещу всех о правомерности ваших действий и окажу вам все возможные услуги, находящиеся в моей власти.

Я с трудом удерживался от выражения изумления и раздражения во время этой речи Колиньи. Я чувствовал, как лицо мое то краснеет, то бледнеет. Задыхаясь от сдерживаемой ярости, я лишь смог ответить, что очень обязан ему, что обдумаю его слова и поставлю его в известность о своем решении и что оно будет исчерпывающим, когда бы я его ни дал. Я тщательно следил за тем, что говорю, ибо не мог сразу предвидеть, что окажется возможным и приемлемым, а потому решил не лишать себя будущих преимуществ праздными или поспешными словами, вызванными моментом. Исходи только что услышанное мною от кого-либо другого, я бы не принял этого во внимание, но я сразу понял, что в деле такого рода Гаспар де Колиньи может считаться представителем всего самого достойного и блистательного, чем вправе гордиться моя родина. Увидев, что я не расположен к дальнейшему обсуждению этого предмета, он вежливо откланялся и отбыл.

Едва лишь я остался один, как меня охватило чувство стыда и унижения — я радовался дарам незнакомца, потому что считал их средством возвращения к роскоши и воздаяния моим детям за утраченное ими положение. Неужто то, что я считал средством для достижения славы, станет для них источником бесчестья и позора? Я претерпел много горя, но шепот бесчестья никогда не касался меня. Я был сыном самого благородства, потомком племени героев, взращенным на груди почестей и славы. Когда мы покидали Париж в 1537 году, моя несравненная жена решилась продать все наше имущество, рассудив, что раз уж мы обречены на изгнание, то хотя бы не дадим возможность презреннейшему из людей надругаться над святым вниманием, с которым мы относились ко всем своим обязанностям. Низвергнувшись с высоты своего звания до убогого положения поселянина, я начал возделывать свой небольшой клочок земли собственными руками и, более того, короткое время даже служил по найму работником в саду епископа Констанса. Но презрение к бесчестью, усвоенное мною в рыцарских залах и замке моих предков, не покидало меня и в моей хижине на раскладной кровати. В соответствии с этим я сохранял за собой безупречную репутацию и благородство души. Добродетельный поселянин Сен-Леон ничем не опорочил имя Сен-Леона, овеянного славой при осаде Павии. Часто я с гордостью указывал на это обстоятельство своему сыну, добавляя: «Что бы тебя ни ждало впереди, какие обстоятельства тебе бы ни были уготованы, помни, что твой отец был несчастен, но за всю свою жизнь он не совершил поступка и не лелеял мысли, которые могли бы запятнать твои щеки краской стыда! Я — преступник перед тобой, ибо лишил тебя твоего наследства, зато в целости и сохранности я передаю тебе всю честь!»

Таков был первый урок, усвоенный и моим младенческим сознанием. Все остальные владения казались мне жалкими и никчемными по сравнению с обладанием прославленным именем. После того как оно подверглось подобным нападкам, негодованию моему не было предела. Чем больше я думал, тем более непереносимыми они мне представлялись. В ярости и гневе я метался как лев, запутавшийся в силках. Я бы с радостью растоптал всех, кто посмел клеветать на меня. Я бы вызвал своих врагов на смертельную схватку и потопил их в крови. Но, увы, вся моя ярость была здесь бессильна! Мне предстояло сражаться не со слухом, пущенным под покровом тьмы, — таково было суждение мира, основанное на неоспоримых фактах. И даже если бы я принес тысячу душ в жертву на святилище своего поруганного имени, факты остались бы теми же и тайна по-прежнему требовала бы своего раскрытия. Колиньи, благородный Колиньи не стал делать выводов из упомянутых им обстоятельств, он просто указал на затруднения и остался ждать моих объяснений.

Мне предстояло призвать на помощь все свои силы, чтобы решить, как ответить на вопрос Колиньи и какого поведения придерживаться. На карту было поставлено все самое дорогое, и неверный шаг при подобных обстоятельствах мог оказаться роковым. Здесь мне предстояло иметь дело совсем с другими людьми, нежели Маргарита, когда я рассказывал ей о незнакомце и его наследстве. Их могло удовлетворить лишь честное, открытое и недвусмысленное объяснение. Я не мог позволить себе измышлений, которые не выдержали бы доскональной проверки и не были бы подтверждены поручителями, имевшими отношение к делу. Как только я вошел в траты, с которыми было сопряжено наше путешествие, я тут же написал Маргарите, сообщив ей, что получил неожиданную сумму по смерти своего родственника во Франции. Я понимал, что история о трех тысячах крон не может уже объяснить стиль моего поведения, и новая версия возникла у меня экспромтом. Мне не хотелось думать о тех сложностях, которые я сам на себя навлек этим объяснением, мне была отвратительна ложь, к которой я был вынужден прибегать. Тогда мне даже в голову не приходило — настолько я был ослеплен! — что придется держать ответ за