Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Когда я промолвил эти слова, Шарль выпустил мою руку и отвел в сторону взгляд с явными признаками разочарования и досады. Несколько мгновений он молчал, а потом продолжил:

— Зачем ты рассказываешь мне о своих размышлениях и предуготовлениях! Почему ты отослал Колиньи без ответа, почему ты избегаешь откровенности моих вопросов? Мне неизвестны все источники богатства, но я не сомневаюсь, что средства, с помощью которых оно может быть достойно получено, легко объяснимы и их раскрытие не нуждается в особых усилиях и предуготовлениях. Честный и отважный человек действует открыто и бесстрашно, он не уклоняется от внимательного взгляда окружающих, но поощряет его, он не боится дневного света, и весь мир готов под присягой подтвердить чистоту его намерений и искренность поступков.

Сударь, я едва ступил на порог жизни. Вы преподали мне урок, который, клянусь, я не забуду никогда, — дешево ценить жизнь и все ее удовольствия по сравнению с честной славой. Душа моя горит желанием отличиться. Я жду не дождусь, когда смогу вступить на славное поприще. Я чувствую, что сердце мое и десница способны на исполнение замыслов души. Подумайте, сударь, что я, не привыкший к бесчестью или иным препонам на пути своего душевного порыва, должен испытывать сейчас!

Я был воспитан в безвестности и жалком состоянии. По вашим словам, этим невыгодным положением я обязан вашему проступку. Я простил вас; я смирился со своей судьбой; я чувствовал, что мне суждено собственным мечом и собственными силами прокладывать путь к признанию. С тех пор вы переменили наше положение, подняв нас к высотам богатства и великолепия. Этот переворот не вызвал во мне неудовольствия; я был доволен тем, что начну при более благоприятных условиях тот путь, который намеревался осилить. Но, сударь, каков источник этих богатств? Богатство и бедность относительно безразличны мне, но я не для того родился на свет, чтобы позор указывал на меня своим перстом. Еще недавно вы были бедны; вы же были причиной собственной бедности; вы пустили по ветру ваше наследственное имение. Разве я хоть словом упрекнул вас за это? Нет; вы были бедны, но не бесчестны! Когда вы болели, я ухаживал за вами; когда вы страдали, я поддерживал вас своим трудом. Я почитал вас за вашу любовь к моей матери; затаив дыхание, я слушал историю вашей юности; я был уверен, что никогда не постыжусь назвать Реджинальда де Сен-Леона своим отцом. Я не сомневался, что столь впечатляющие уроки чести, внедренные вами в мое младенческое сознание, могут быть даны лишь честной душой. Если же демонстрируемая нами роскошь сопряжена с чем-то двусмысленным и низким, верните меня, сейчас же верните меня в состояние безупречной и праведной нищеты.

Я был поражен твердостью и мужественностью духа, проявленными им при этих обстоятельствах. Я едва мог поверить, что юнец, не достигший семнадцатилетнего возраста, способен так думать и говорить. Я чувствовал, что от того, кто в столь незрелые годы способен проявлять такую возвышенность и благородство, можно ожидать самых восхитительных и блистательных поступков. Я готов был сжать его в объятиях, выплеснуть свои чувства в рыданиях и слезах и поздравить себя с тем, что являюсь отцом столь достойного сына. Но характер его и поведение вызвали во мне почтительный трепет и не давали мне приблизиться. Таким был один из результатов благодеяния незнакомца!

— Шарль! — сказал я. — Твои добродетели принуждают меня к доверительности. Для света предстоит сложить историю, которая поможет избежать его любопытства и козней. Но тебе я признаюсь: с получением этого богатства связана тайна, которую никогда нельзя будет открыть.

Шарль с негодованием вскочил при этих словах.

— Верить ли мне своим ушам? Сложить историю? Тайна, которую никогда нельзя будет открыть? Заклинаю вас всем, что вам дорого, всем, что для вас свято!..

Речь его была прервана приступом рыданий. С выражением искренней мольбы о помощи он схватил меня за руку.

— Нет, сударь, никаких искусных историй, никакого лицемерия, никакого обмана! — По мере того как он говорил, голос его менялся, речь становилась отчетливой и решительной. — Готовы ли вы сей же час покинуть двор Дрездена и отказаться полностью и без утайки от этого проклятого богатства, о способе приобретения которого вы отказываетесь сообщать?

— Где ты набрался такой дерзости, чтобы предлагать мне это? — отвечал я. — Нет, я не намерен это делать!

— Тогда, клянусь Господом вечным и вездесущим, вы больше никогда не увидите меня и не услышите обо мне!

Я понял, что не время проявлять отеческую власть. Я видел, что бедный мальчик глубоко и необыкновенно потрясен, и решил утешить его. Я осознавал, что все его воспитание выработало в нем независимый и неукротимый дух, и теперь слишком поздно пытаться подчинить его.

— Мой дорогой Шарль, — промолвил я, — что на тебя нашло? Когда я слышу такие речи из твоих уст, я едва узнаю в тебе своего сына. Этот дерзкий Дюпон воистину вывел тебя из себя. В следующий раз мы обсудим этот вопрос спокойно, и, не сомневайся, все будет разрешено к твоему полному удовлетворению.

— Не думайте, сударь, что мое самообладание неполно или несовершенно. Я знаю, что делаю, и решение мое непоколебимо. Если вы готовы дать мне объяснения, дайте их сейчас. Если вы готовы согласиться с моим предложением, объявите о своем согласии, и я останусь вашим сыном. Но никакие доводы на свете не заставят меня безропотно сносить оскорбления моих товарищей или жить с сознанием искусно сочиненной лжи. Я люблю вас, сударь; я не могу забыть ваши наставления и ваши добродетели. Я люблю своих сестер и мать; невозможно передать словами, как сильно и глубоко я к ним привязан. Но ре

шение принято, я расстаюсь со всеми вами навсегда. Ничто, по моему разумению, не может сравниться с незапятнанной честью.

— Неужто ты такой новичок в жизни, что нуждаешься в объяснении, что честь недоступна неведомому и одинокому страннику, которым ты намереваешься стать? Мое богатство безгранично, мальчик, с его помощью можно купить молчание злоумышленников и восторженные крики и рукоплескания всего мира. Поприще славы, на которое не дано вступить презренному нищему, открывается золотым ключиком.

— Я не такой новичок в жизни, чтобы не распознать голос порока, хотя я никогда не ожидал услышать его из уст своего отца. Я утешусь честной нищетой. Неугасимый пыл моей души столь велик, что я положусь на ее советы в надежде преодолеть преграды внешнего свойства. Если же я потерплю неудачу и