Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

что осталось от моего рода. Нашей встрече предстояло быть печальной; но в сердечной печали есть удовольствие более чистое и благородное, чем в самых бурных удовольствиях, при которых любовь безмолвствует. И действительно, я предвидел бесконечно разнообразные и привлекательные картины жизни, но пока моей первой обязанностью было вернуться в возлюбленный круг, оставленный мной в Констансе.

Я пустился обратно тем же путем, которым следовал со своим сыном. Но как переменились теперь мои чувства! И тогда мое сердце горестно сжималось от разногласий и потери доверительности у меня с матерью Шарля. В основном с целью избавления от этого ощущения я и прибег к пышности экипажа и прислуги, впервые учрежденной мною во время нашего путешествия из Констанса в Дрезден. Каким бы легкомысленным это предприятие ни казалось, будучи изложенным в непривлекательном бесстрастном повествовании, в момент своего осуществления оно повлекло за собой отнюдь не малые последствия. Когда Шарль, облаченный в богатую и дорогую одежду, впервые вскочил на своего гордого и нетерпеливого скакуна, я почувствовал, как вскипело мое застывшее воображение, с невыразимой радостью я смотрел на его облик и выражение лица, уже предвидя то время, когда он станет любимцем своего сюзерена и гордостью отечества. Сейчас я возвращался с тем же кортежем, но место, которое занимал мой сын, пустовало. Напрасно мой безумный, беспокойный взгляд ловил его образ, я рисовал его в своем горячечном воображении, пока мозг мой не изнемог от этих призраков и ощущений; я бесновался, покрывая себя проклятиями. Я попытался отвлечься, направив внимание на проносившиеся мимо картины. Но и они напоминали мне о Шарле — еще недавно мы указывали друг другу на них и они были предметом нашего обсуждения. Хотя Шарль был наделен тонкой восприимчивостью к красотам природы и в нашем уединении на берегу озера жил среди них, ему не доводилось еще видеть всего разнообразия ее облика, поэтому наша поездка через самое сердце Германии постоянно давала ему пищу для восхищения и восторга. Но наблюдаемые мною картины не только напоминали мне о чувствах, которые они вызывали у Шарля, но и поднимали во мне целую бурю мыслей. Я вспоминал продолжительные беседы и экскурсы в историю, спровоцированные нашими общими впечатлениями. Я оживлял в памяти события и эпизоды, к которым мелькавшие пейзажи и не имели фактического отношения, но, оказавшись в свое время для них видимым фоном, теперь возрождали их в моем воображении. Так, черпая подкрепление в разных источниках, мысли о моем потерянном и оплакиваемом сыне ни разу не покинули меня за все время путешествия. Пока я оставался в Дрездене, я ежедневно ожидал его возвращения, но как только я покинул его, отчаяние завладело моим сердцем.

Так в унынии и тревоге я достиг Праги, а затем Ратисбона. Я путешествовал медленно, так как, хотя и стремился вернуться в Констанс, предвидел, что приезд мой будет безрадостным. Чем меньшее расстояние отделяло меня от моих родных, тем отчетливее я ощущал невозможность предстать перед ними, не предвосхитив тот удар, который их ожидает, когда они увидят, что я вернулся один. Поэтому я решился выслать вперед гонца из Ратисбона, которому велел ехать со всей возможной скоростью, ибо я вознамерился дожидаться ответа, который он должен был доставить мне в Мюнхен. Писать Маргарите об этом предмете стало для меня жестоким испытанием. Однако главным было предвосхитить изумление от моего появления в одиночестве и предупредить вопросы, которые я не смог бы выслушать без душевной муки и искажения черт лица. Поэтому я позаботился выбрать такие выражения, которые убедили бы Маргариту в том, что я по доброй воле оставил сына в Саксонии и что по прошествии не слишком долгого времени он присоединится к своей семье. Я препоручил последующим событиям раскрыть ей всю болезненность катастрофы, не осмеливаясь задевать ее материнские чувства, что непременно бы произошло, сообщи я ей обо всем сразу. В полученном мною от нее письме Шарль упоминался в обычных выражениях, написанных привычным языком любви, как и в предшествующих письмах из Констанса, вследствие чего я пришел к убеждению, что он не возвращался туда и ничего не сообщал о своих намерениях.

Ответ Маргариты, доставленный мне моим посланцем, выглядел следующим образом:

«Ваше отсутствие было долгим и рискованным, похоже, благополучие ваших дочерей требует, чтобы мы воссоединились как можно скорее. Встретимся ли мы здесь или в другом месте — решать вам. Однако я считаю нужным поставить вас в известность, что за время вашего отсутствия здесь стали распространяться слухи о вашей репутации. Насколько существенными могут оказаться эти дурные отзывы о вас, я судить не берусь. Мы жили в полном уединении, и естественно предположить, что достигшая нас часть суждений составляет лишь малую долю циркулирующих слухов. Образ ваших действий и необыкновенная роскошь, с которой вы передвигались по Германии, придаст убедительность этим инсинуациям, однако я не намерена высказывать свои соображения о ваших поступках.

Похоже, по вашему замыслу, я должна понять вас так, что вы оставили моего сына в Саксонии. Бедный Шарль! Три недели назад я получила от него письмо, в котором он уведомляет меня о случившемся и в самых патетических тонах просит извинить его за кажущееся отсутствие внимания ко мне в тот самый момент, когда сердце его истекает кровью от сострадания к моей судьбе. Я не сочла нужным ставить вас в известность об этом обстоятельстве. Я покончила с жалобами. Теперь, когда я низверглась в наитягчайшее и самое непредвиденное из несчастий, я не позволю себе расстаться с последним утешением, которое буду черпать в том, что замкну все свои горести в собственном сердце.

О Шарль, сын мой, кумир мой! Что с тобой стало? Какие несчастья тебе уготованы? Он сообщает, что обстоятельства настоятельно требуют того, чтобы я больше никогда не видела и не слышала его. Никогда, — я — его мать! — Реджинальд, есть удары, которые мы можем пытаться простить, но они оставляют в душе такие чувства, проявления которых могут быть скрыты, но полностью подавить которые не в нашей власти. Если бы я только знала, где отыскать своего бедного мальчика, я бы забрала девочек и соразделила бы с ним его честную и достойную нищету и никогда не вернулась бы к призраку того, кто был моим мужем. Прости меня, Реджинальд! Я не хотела говорить это! И если я не могу сдержать своего безграничного горя, не наказывай за нанесенную мною обиду своих невинных дочерей!

Что до твоего вымысла о том, что ты добровольно оставил его для дальнейшего совершенствования, так он