Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

или преходящих свойствах. Когда я получил дар незнакомца, мысли мои, как я уже говорил, находились в состоянии восторженного возбуждения, и, паря среди золотых видений, которые рисовало мне мое воображение, я в значительной степени отстранился от семейных чувств и радостей. Если я и продолжал испытывать любовь к жене и детям, то скорее по привычке, нежели под воздействием искреннего чувства, я пекся об их процветании и мире и не обращал внимания на их реальное присутствие и действительные отношения. Теперь этот приступ миновал. События последних недель остудили меня. Лишившись сына и столкнувшись с угрозой утраты его матери, я осознал их значимость для меня. Я свыкся с собственным обогащением и обретением сверхъестественного дара и воспринимал их теперь лишь как фон своей жизни. Я снова стал человеком и надеялся на возвращение всех человеческих привилегий и преимуществ. Однако скоро выяснилось, какая судьба была уготована этим упованиям.

Некоторые читатели спросят меня, возможно, почему, тревожась за жизнь Маргариты и видя, как ухудшается ее здоровье, я не дал ей эликсира бессмертия, который являлся составляющей частью моего необыкновенного наследства. Этим читателям я могу лишь напомнить, что стержнем, вокруг которого вращается слагаемая мною история, является тайна. Если они не хотят принимать мой рассказ на моих условиях, они должны отложить в сторону эту книгу. Я повествую о событиях собственной жизни и не намерен делать ни малейших намеков на науку, хранителем которой являюсь. А наука эта дает исчерпывающие основания, почему указанный эликсир не может, а вернее, не должен даваться никому иному, кроме адепта.

Глава X

На следующее утро после своего возвращения к семье, когда я сидел в окружении своих девочек, пытаясь участвовать в их играх и забавах, в мой дом вошли известные судейские чиновники, служившие в верховном городском трибунале. Как они сообщили, цель их прихода заключалась в том, чтобы препроводить меня в тюрьму. При этом сообщении кровь бросилась мне в лицо.

— В тюрьму? — вскричал я. — За что? Что я сделал? Я не являюсь гражданином вашего государства. В чем меня обвиняют? Ведите меня не в тюрьму, а к своему верховному магистрату!

— Вы будете вызваны на допрос, когда у его чести будет время выслушать вас, пока же вы должны идти в тюрьму.

— Поставьте в известность пославших вас, что я уроженец и дворянин Франции. Им придется раскаяться в своей дерзости. На каком основании они осмеливаются так себя вести?

— Соблаговолите не говорить нам о дерзости. Если вы спокойно не подчинитесь...

— Умолкните! — свирепо ответил я. — Ведите!

Тут дети, изумленные этой сценой, столь тревожной и необъяснимой для них, начали разными способами выражать свой ужас. Внимание Маргариты было поглощено Юлией, готовой вот-вот лишиться сознания. Маленькая Маргарита приникла к моим коленям, дав волю слезам и крикам. Нежность ее натуры была не в состоянии вынести вида отца, отрываемого от нее четырьмя незнакомцами, грубость обличья и безапелляционность поведения которых усугублялись необычностью казенного платья.

— Я пойду с вами, — заявил я судейским. — Но смотрите, как вы напугали детей!

— Отчего же, сударь, если вы будете вести себя достойно и сделаете наше ожидание приятным, мы не станем торопить вас.

Я был уязвлен варварской самоуверенностью, с которой они предоставляли мне несколько мгновений свободы, однако сдержал свое раздражение. Мне казалось глупым и унизительным вступать в переговоры с этими негодяями. Я гордо отвернулся от них и обнял своих детей.

— Я буду отсутствовать недолго, любовь моя! — сказал я. — Эти люди ошиблись, но я вскоре смогу исправить их ошибку!

— Сомневаюсь, — мрачно пробормотал один из судейских.

— Они не смеют забирать тебя, папа, не смеют! Я буду держать тебя, я тебя не отпущу!

— Будь хорошей девочкой, Маргарита! Я лучше знаю, что правильно, и ты не должна указывать мне. Дитя, они не причинят мне никакого вреда, они не посмеют. Возможно, я вернусь уже к обеду, и мама расскажет мне, как хорошо ты себя вела.

Пока я говорил, девочка не отрываясь смотрела мне в глаза, а потом обхватила меня за шею и вскричала, разразившись целым потоком слез:

— Прощай, папа!

Я обнял остальных детей и их мать, сказав последней значительно:

— Ничего не бойся, ты знаешь, что и мне нечего бояться! — И отбыл со своими проводниками.

Путь к крепости лежал через рыночную площадь, которая была уже запружена народом, и я ощутил стыд за то, что меня поведут как преступника на глазах у тысячи зевак, которые не преминут задавать вопросы. Все связанное с моим положением обладало для меня новизной, и я не предвидел подобного осложнения. Стыд и раздражение обуяли меня.

— В темницу! — твердо сказал я своим проводникам.

— Будь ты посговорчивее, мы повели бы тебя окружным путем! — отозвался самый жестокосердый из них.

Начальник тюрьмы оказался менее свирепым, чем его подчиненные. Он знал меня и был наслышан о моем богатстве.

— Мосье желает получить наилучшие апартаменты? — осведомился он.

— Любые, где я смогу остаться один! — поспешно ответил я.

Он помедлил мгновение, явно колеблясь. Я взглянул на него:

— О да, вам заплатят!

Он поклонился и проводил меня в камеру.

После его ухода я закрыл дверь. Само по себе меня мало заботило то, что со мной произошло. Дерзость судебных приставов и сыщиков причиняет боль не большую, чем укус комара. Но я был настолько далек от этих сцен! Во мне кипело оскорбленное достоинство дворянина, любой намек на ограничение унижал мои чувства. С тех пор как я научился писать, за исключением добровольного повиновения военным приказам, я не слышал, чтобы мне говорили: «Ступай туда-то!» или «Делай то-то!». Неужто теперь мною будут помыкать эти отбросы человеческого рода? Неужто мне предстоит научиться осмотрительности, чтобы не отвечать на их оскорбления? Неужто за оговоренную цену я должен буду покупать их снисходительность и терпимость? Прошу читателя простить меня за то, что обременяю его своими переживаниями неофита, — вскоре я научился понимать мир — мир тюрьмы — лучше!

Что гораздо важнее — ко мне относились как к преступнику, меня протащили как заключенного по улицам Констанса и со временем я должен был предстать для дознания перед городским трибуналом. Я с трудом мог поверить, что благородный отпрыск Сен-Леонов был подвергнут такому бесчестию. Это верно, я был невиновен. Я осознавал, что, какие бы обиды и оскорбления ни были нанесены мною своей собственной семье, я ничего не сделал, чтобы заслужить хулу общества. Но это не имело никакого значения. Ничто с моей