Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

духе и предприимчивости которого достигла моих ушей. Я сообщил ему, что являюсь французом, человеком высокого звания и выходцем из хорошей семьи, что я был арестован и заключен в тюрьму здешними магистратами без предъявления обвинений и малейшей надежды на суд; я уведомил его, что не совершил ни тени чего-либо предосудительного и что благорасположенность и мужество моего сюзерена, насколько мне известно, не допустят, чтобы подданный Франции томился под гнетом клеветы в чужой стране. Я добавил, что он окажет любезную услугу королю Франциску, которому я имею честь быть знакомым, если походатайствует за меня, а потому я обращаюсь к нему с просьбой добиться для меня немедленной справедливости и освобождения. Монлюк прислал мне ответ с моим же посыльным, заверив, что не станет терять времени и тут же ознакомится с обстоятельствами моего дела, так что я могу от него ожидать столько содействия, сколько может вообще желать честный человек.

Теплота и искренность его ответа преисполнили меня надеждой, ибо единственный способ избавления от моего тогдашнего положения, казавшийся мне приемлемым, предполагал освобождение с почетом и возмещением убытков. Однако миновало три дня, прежде чем я снова услышал о французском посланнике. Утром четвертого дня он объявил о своем намерении посетить меня и уже через час прибыл в тюрьму. Он обладал впечатляющей внешностью. Он был высок, строен, хорошо сложен, вел себя раскованно, источником чего являлся не придворный лоск, но энергичный и мужественный ум. Его волосы и цвет лица были темными; первые, несмотря на его достаточно юный возраст, скудно оттеняли высокий и широкий лоб. Черты его лица говорили о проницательности и язвительности ума, и, хотя взгляд был живым, весь его вид, когда он вошел, поразил меня особенной серьезностью.

— Вы граф де Сен-Леон? — осведомился он.

— Да.

— Несколько дней тому назад вы прислали мне записку с жалобой на суд этого города — боюсь, сударь, я ничего не смогу для вас сделать.

Все мое хладнокровие улетучилось при этих словах, и я почувствовал, что мне не хватает воздуха. Когда он вошел, я питал самые радужные надежды, поэтому мое разочарование оказалось особенно жестоким. В душе я говорил себе: «Вот человек, который восстановит мою поруганную честь».

— Я вижу, сударь, вы разочарованы, — продолжал он. — Я еще не окончательно опустил руки: если бы я отказался от участия в вашей судьбе, мой визит, задуманный как знак внимания, превратился бы в оскорбление. Получив вашу записку, я уделил ей наитщательнейшее внимание. Если бы дело обстояло так, как вы его представили, я бы не смог доставить большего удовольствия своему сюзерену, чем своим вмешательством на вашей стороне. Все это время я расследовал обстоятельства дела. Я виделся с магистратом, заключившим вас в тюрьму, я посетил место, где было совершено предполагаемое преступление, я переговорил с вашей женой.

— И что же, сударь, — взволнованно перебил я, — каковы результаты?

— Все улики решительно свидетельствуют против вас — трудно представить, чтобы они были более доказательны. Но у вас есть право на защиту, я пришел повидаться с вами именно для осуществления этого последнего акта справедливости.

— Боже милостивый, — воскликнул я, обуянный горьким разочарованием, — неужто мой соотечественник, человек, обратиться к которому я был горд и счастлив, доблестный Монлюк счел меня убийцей? Клянусь всем святым, клянусь кровью Того, Кто погиб за меня на кресте, клянусь своим вечным спасением, что я невиновен, как нерожденный младенец!

— Я рад слышать, что вы говорите с таким пафосом и пылом. Не могу не признать, что лично для меня это имеет большой вес. Но как человек и еще менее как общественное лицо, которым я являюсь, я не смогу позволить себе поддаться и быть сбитым с толку вашими клятвами и заверениями. Против вас выдвинута серьезная, связная и крайне неблагоприятная версия — вам предстоит оправдываться.

— Вы говорили, что видели мою жену? — Слова Монлюка, потрясли меня и посеяли разброд в моих мыслях. Я разрывался между желанием быть оправданным и необходимостью хранить тайну относительно того, что его интересовало; так что вопрос мой, скорее всего, был вызван неосознанным желанием выиграть время.

— Да, и это еще один довод в вашу пользу. Мадам де Сен-Леон, вероятно, самая поразительная и необыкновенная женщина из всех, когда-либо встреченных мною. И я не склонен плохо думать о муже такой женщины, особенно когда он — предмет ее преданности. Мадам де Сен-Леон защищала вас искренне и с любовью. Но, несмотря на весь ее жар, я ощутил, что она тоже находит во всем этом деле что-то таинственное и неприятное, чего обнаружить не может.

Пока Монлюк говорил, я понял, что лишился главного якоря своей надежды. Я считал, что ни один человек, переговоривший с моей возлюбленной Маргаритой, не сможет остаться при мысли о том, что я — убийца Что же произошло? Неужто Маргарита была вероломна и испытывала безразличие к предъявленному мне обвинению?

— Я понял: то, что она не в силах объяснить, она и не понимает полностью, — продолжил мой соплеменник, — и лишь вы один в состоянии все поставить на свои места: что означало это сокрытие незнакомца, его исчезновение, что стало с его телом и как произошел ваш внезапный переход от бедности к богатству?

К этому времени я окончательно осознал свое положение. Я призвал все свое самообладание и понял, что у меня не осталось никакой надежды, кроме сохранения достоинства невинности.

— Вы просите у меня разъяснений, — ответил я. — Можете ли вы себе представить, отважный Монлюк, что я, будучи в состоянии разрешить ваши сомнения, тем не менее не стану этого делать? Честному человеку не пристало оправдываться. Он не может опуститься до объяснений. Он молча добивается, если добивается, рукоплесканий и одобрения человечества. Его благородный дух придерживается прямого пути и не отклоняется ни влево, ни вправо, чтобы завоевать прощение или противостоять проклятиям непостоянной толпы. Таковыми, мой славный соотечественник, были заповеди моей прошлой жизни, таковыми они останутся и на будущее.

— Я восхищаюсь по меньшей мере определенностью ваших чувств, — ответил Монлюк, — хотя и склонен усомниться в их разумности. Но если таковы ваши убеждения, позвольте мне сказать, что тогда вы не нуждаетесь во мне. Тот, кто решительно отказывается от объяснений, или должен вооружиться терпением и ждать, или удовлетвориться сознанием собственной невиновности.

— И это все? Неужто не найдется благородных душ, которые, отделившись от толпы, рассудят его согласно велению сердца, и ощутят в себе непреодолимую тягу к нему? Неужто противоестественно, что я полагал найти в Монлюке