Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

утешение в то самое время, когда сама она была безутешна, когда она уже распрощалась со всеми радостями этого мира и привычно говорила о своей смерти как о событии совершенно определенном, которое грядет в ближайшее время. Она лишилась невинных радостей домашнего очага — она потеряла сына, сердце ее было разбито, и тем не менее своими предсмертными словами она стремилась развеять мрачные думы о прошлом и вселить бодрость в своего мужа.

Читатель может счесть, что я был не в меру оптимистичен, планируя свою будущую жизнь, находясь за тюремными запорами, как если бы был на свободе. Но я считал само собою разумеющимся, что власть денег, которыми я обладал, запросто распахнет передо мной ворота моей темницы. Я считал, что как ни говори, а личная свобода, безусловно, должна сопутствовать дару, полученному от незнакомца. Утвердившись в этом мнении, я сосредоточил все усилия на арапе, хранившем ключи от моей камеры, как на объекте денежного эксперимента. Я решил обратиться к нему, прежде всего потому что видел его чаще других тюремных надзирателей. Когда я начал размышлять об этом тщательнее, то на основании низости его положения и очевидной бедности пришел к выводу, что лучшей кандидатуры и выбрать было нельзя. Что касается суммы, которую следовало уплатить за мою свободу, меня в действительности не заботило, окажется она большой или маленькой. Однако я так сильно пострадал от неумеренного расточительства, что теперь не хотел пускаться в траты, большие, чем необходимо. Но что гораздо важнее, я желал, чтобы мой первый опыт оказался удачным. Однако, осознавая всю власть золота, я догадывался, что среди представителей среднего класса, находящихся в не слишком стесненных обстоятельствах, могут оказаться люди различных наклонностей и я могу ошибиться в своем выборе. В некоторых могла сохраняться искра честности, другие могли испытывать непоколебимую гордость от того, что вполне довольствуются имеющимся и не нуждаются ни в каких взятках. Могли встретиться и такие, кто, несмотря на свое плебейское происхождение, ценил свою репутацию так же высоко, как я — свою, и считал, что никакое улучшение благосостояния не возместит опороченного имени или утраченной чести. Эти размышления могут показаться праздной и излишней утонченностью, учитывая, что я был в состоянии увеличить размеры своей взятки настолько, чтобы она перевесила честность и гордость любого человека, какими бы значительными они ни были. Размеры моего подношения могли быть увеличены настолько, чтобы ослепить непоколебимость любого смертного. Как бы там ни было, я лишь сообщаю о мыслях, посещавших меня, не вдаваясь в то, насколько они были целесообразны.

Воспользовавшись первой же возможностью подкупа, когда упомянутый арап оставался со мной наедине, я обратился к нему следующим образом:

— Мой добрый друг, вы не бедны?

— Беден, сударь.

— Не окажете ли вы мне услугу?

— Если мой хозяин позволит, окажу.

— Вы превратно меня поняли. Готовы ли вы быть мне другом?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, сударь. Я привык называть друзьями людей, которых люблю. Если вы говорите именно об этом, то я не знаю, стану ли я кому-нибудь другом, это происходит само собой.

— Разве я не могу сделать вас своим другом?

— То есть заставить меня полюбить вас?

Я был изумлен уместностью его ответов. По прошествии столь долгого времени я не могу припомнить недостатков и особенностей его речи, не стану я заниматься и трудом лицедейства, придумывая говор, соответствующий низости его положения, но смысл сказанного им я передаю точно Я уже ранее был поражен определенной ясностью его мышления, теперь же я вглядывался в его лицо более внимательно, чем прежде, и мне показалось, что я отчетливо различаю в нем признаки здравомыслия и золотого сердца.

— Не знаю, сударь, — продолжал он. — Если я увижу, что вы хороший человек, думаю, я полюблю вас. Но если окажется, что вы добры и великодушны, уверен, что полюблю вас еще больше.

— Вы очень бедны?

— Люди говорят, что да. Никогда в жизни у меня не было больше шиллинга или двух.

— Очень грустно быть бедным?

— Говорят, да — так я слышал, сударь. Но что до меня, я всегда весел и бодр.

— Мой добрый друг, я сделаю тебя богатым.

— Благодарю вас, сударь! Но принесет ли мне это счастье?

— Сейчас вы — слуга, я сделаю вас господином слуг.

— Ну, это мне не совсем понравится. Я весел, потому что у меня легко на сердце. Если у меня будут деньги, имущество, о котором надо заботиться, и слуги, нуждающиеся в приказаниях, боюсь, я стану мрачным и подозрительным и совсем перестану походить на того, кого вы сейчас видите.

— Неужто вы можете оставаться довольным своим нынешним положением, подчиняясь приказам одного и вынужденно исполняя роль тирана для остальных?

— Отчего же, сударь, есть в жизни и более приятные места, чем тюрьма. Что же до того, чтобы выполнять приказы, я не возражаю против этого. Я никогда не был знаком с другим положением, поэтому вполне доволен. Конечно, неприятно иметь господина, который вечно неудовлетворен и придирается, но господин, которому я служу в настоящее время, вполне разумен, я знаю, как удовлетворить его, а после этого он оставляет меня в покое. Вы предлагаете мне деньги — нет, сударь, не это я называю великодушием; мне не много надо: разве чтобы у человека были мозги и чтобы он считал, что справедливость распространяется и на арапа. Осмелюсь сказать, ваше великодушие умышленное, и вы ожидаете, чтобы я вам за него чем-то отплатил. Скажите мне, чего вы хотите, и, если я смогу что-то сделать в соответствии с положенным, я сделаю.

— Считаете ли вы правильным лишать человека свободы?

— Не объясните ли вы мне, что вы понимаете под свободой? Вы только что предложили мне то, что называете свободой и независимостью, но я доволен своим подневольным положением.

— Разве вы не хотите стать начальником тюрьмы, вместо того чтобы быть простым надзирателем?

— Нет, я этого не хотел бы. Я хорошо осознаю всю мерзость этого места, ибо впервые вошел сюда как заключенный.

— Стало быть, мой добрый друг, если вы убедитесь, что я намерен проявить великодушие так, как вы его понимаете, и заслужить вашу привязанность и любовь, вы не откажетесь освободить меня от положения, неприятность и бедственность которого вы сами испытали?

— Теперь я понял вас, сударь. Но у меня уже есть господин, которым я вполне доволен, и я не стану менять место своей службы. Когда я был заключенным, он выяснил, что я невиновен, добился моего оправдания и дал мне работу. Я поставлен здесь с единственной целью —