Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

или наследный принц, обескураживала его и ставила в тупик. Его все еще мучили сомнения, он колебался, не повысить ли цену в третий раз. Я не видел иного спасения, кроме как в упрямстве и стойкости, и наконец удача улыбнулась мне, заставив его прервать двусмысленные и сомнительные усилия.

Только что поведанные события заставили меня глубже задуматься о власти денег, а также о природе положения, в котором я оказался вследствие даров, полученных от незнакомца. Мой последний опыт, вероятно, осуществлялся с самым подходящим субъектом, какого только можно себе представить, с человеком, в котором безраздельно царила любовь к золоту, — но и с этим человеком с трудом удалось добиться успеха. Воистину меня не настолько ослепили душевное уныние и сердечная боль, чтобы счесть, что игра с этим негодяем, если я на нее соглашусь, чревата опасностями. Стоило увеличить размер мзды до двух тысяч фунтов и предложить выплачивать ее ежегодно, и он, я не сомневался в том, пошел бы за мной на край света. Сколько бы он ни скромничал, сколько бы ни ломался, до каких бы мучений ни доводило его любопытство, подстегиваемое алчностью, и сколько бы он ни пытался разгадать свойства моего характера и моих способностей, жажда наживы повелела бы ему держать язык за зубами и служила бы гарантом его преданности. Но пока я еще не мог позволить себе давать столь богатую награду за столь низкие и пагубные наклонности. Говоря языком незнакомца, я полагал, что обладаю талантом исключительного свойства и возведен в правители вселенной во имя более великих целей, а потому, сколь бы насущной ни была необходимость, обогащение самого недостойного из людей казалось мне непростительным.

Намерения моего мучителя менялись каждый час — он тревожился и страдал от нерешительности: то боялся потерять уже полученную сумму, то лишиться той, которую еще мог получить. Наконец он простился со мной, терзаемый муками любовника на церемонии пострижения в монахини своей возлюбленной. Я был его кошельком Фортуната22, и он чувствовал, что наступил последний день, когда он может насладиться его дарами; я был для него сокровищем, закопанным престарелым скрягой, и он боялся, что будет вынужден прекратить раскопки, не успев вынести всего, что скрывал тайник. В конце концов, однако, он начал догадываться, что его беспринципная алчность лишь подчеркивает мое совершенство, и через несколько дней, освободив арапа, позволил нам обоим бежать.

 Том третий

Глава I

Воссоединившись с остатками своей семьи, я направился в долины Италии. Наша первая беседа с Маргаритой после моего возвращения из Дрездена была окрашена печалью, нынешнее же наше положение было таково, что лишь усугубляло ее и без того мучительные раздумья. Тогда я казался ей загадочным, таинственным и непроницаемым — качества, внушавшие отвращение ее искренней натуре; она видела во мне погубителя своего сына — кумира ее души; она взирала на меня как на алхимика — типа, с ее точки зрения, низкого, недостойного и неразумного; до нее доходили самые разнообразные слухи обо мне. Теперь же перед ней был человек с погубленной репутацией, арестованный и заключенный в тюрьму по обвинению в ограблении и убийстве. Она не верила этим наветам. Но могла ли когда-нибудь чистосердечная и благородная Маргарита де Дамвиль представить себя связанной с человеком, вызывающим такое отвращение окружающих? Могла ли она подумать, что будет вынуждена называть священным именем мужа беглеца, бывшего заключенного и преступника? Если бы я терпел преследования, защищая своих детей, веру или отечество, она бы воспринимала это совсем иначе. Если бы, столкнувшись с людским презрением, я сохранил благородное убеждение, что воспринимаемое окружающими как позор в действительности является бессмертной славой, Маргарита де Дамвиль первая потребовала бы права соразделить такое бесчестье, гордо презрев бессмысленные обвинения общества.

Я знаю людей, которые, выслушав подробности ее мучений, с едким раздражением воскликнут: «Уж если нам суждено страдать, то дайте нам более веские и существенные причины для огорчений!» Они сочтут уныние Маргариты праздным лицемерием, скорее вызывающим отвращение, нежели сочувствие; они скажут, что не что иное, как плачевная слепота, помешала ей разглядеть преимущества ее положения — перед ней лежал весь мир, она имела богатого, смелого и предприимчивого мужа и прелестных детей, могла вместе с ними переезжать из страны в страну, не теряя при этом привилегий, роскоши и почета и сохраняя возможность приносить пользу. Но я пишу не для тех, кто придерживается подобных взглядов. С теми, кто не испытывает сочувствия к утонченным переживаниям Маргариты, я настолько же не способен соразде-лить свои ощущения, насколько они не способны понять мои, однако не исключено, что и эти люди извлекут пользу из моего повествования. Теперь же поспешу перейти к событиям более существенным и важным. Я скитался со своим семейством из страны в страну, из одной земли в другую, и вскоре станет очевидным, какие из этого воспоследовали результаты.

В настоящий момент цель нашего путешествия вела нас через земли Гризонов, отрог Ретороманских Альп1 к Комо, Милану, Пьяченце, Парме и Пизе, в окрестностях которой мы намеревались обосноваться. В пути мы встретились с большим количеством приключений, но не все заслуживают того, чтобы быть отраженными в моей истории. Однако рассказ об одном из них представляется уместным, во-первых, в связи с тем, что в нем проявились исключительные достоинства бессловесного и непритязательного варвара, и, во-вторых, потому что оно в какой-то мере было связано с удачей, ожидавшей меня на пизанской земле. Это случилось во время нашего перехода через Альпы.

Однажды вечером, оказавшись в самой дикой и безлюдной части перевала, я, разместив свое семейство на постоялом дворе, отправился осмотреть окрестности. Светила луна; наш дневной переход не был длинным и утомительным, и романтический вид ночных гор побудил меня удлинить свою экскурсию по сравнению с тем, что я предполагал сначала. Мы уже неоднократно слышали рассказы о грабителях и убийцах, бесчинствовавших в этой местности, и Маргарита воспользовалась услужливостью Гектора — таким именем был удостоен мой верный арап по прихоти своих бывших хозяев, — приказав ему следовать за мной и не выпускать меня из виду. Однако никакие дурные предчувствия не омрачали моих размышлений. Я отдался мимолетным впечатлениям, как делал это всю жизнь, и постарался изгнать из своих мыслей все воспоминания. Природа была невыразимо прекрасной; царила ничем не нарушаемая мертвая тишина. Величественный свет луны придавал всему торжественный серебристый оттенок; легкие белые облака были рассеяны по темно-лазурному небу; вокруг лежали густые черные тени. Все, казалось, располагало к покою и смирению души, рождая в ней