Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

оставляйте меня! Я люблю вас и сделаю все что угодно, лишь бы вы позволили мне остаться. Насколько я знаю, вы спасли мне жизнь и снова сделали из меня человека; вы даже не представляете, какое для меня благо служить господину, который был ко мне так добр!

— Убирайся! — ответил настоятель тюрьмы. — Ты мне не нужен, ты не годишься для службы в тюрьме, ты слишком простодушен — я не смогу найти тебе применение!

— Воистину, я не хочу бежать с этим господином — это разобьет мне сердце. Он сказал, что будет добр и великодушен со мной, если я стану негодяем, но я никогда не захочу и никогда не смогу завоевать его доброту; вы же воздавали мне должное за то, что я был невиновен. Он сказал, что сделает из меня господина, но мне лучше оставаться таким, какой я есть, уж лучше я буду слугой.

Но возражения этого бедняги были вскоре заглушены безапелляционностью его господина. Тюремщик заявил, что арап сможет оказать ему большую услугу, если даст возможность своему господину представить его изменником. Услышав это, арап утер слезы и скрепя сердце согласился сопровождать меня. Так были награждены его беспримерная верность и любовь! Насколько мало некоторые способны ценить чувство привязанности! Его господин относился именно к этому разряду людей. Низость и корыстолюбие его души не компенсировались ни единой добродетелью. Он являлся воплощением самой алчности. Взяв этого арапа, незаслуженно брошенного в тюрьму предшествующим тираном, себе в услужение, он нашел или вообразил себе в этом какую-то выгоду, которая этим беднягой в его простоте душевной была принята за акт великодушия. Жадность этого человека поглотила все его остальные страсти, поэтому его слуги не видели от него ни проявления раздражительности, ни высокомерия, от чего в изображении арапа он казался чудом доброты и благожелательства.

Наконец наша сделка была заключена, и, когда Маргарита пришла навестить меня в следующий раз, я сообщил ей об успехе наших переговоров. Прежде чем расстаться, мы пригласили тюремщика и обсудили с ним дорогу, по которой мне предстояло двинуться. Я намеревался отправиться в Италию, а Маргарита должна была все подготовить к полуночи и сопроводить нас до подножия гор. Уладив этот вопрос, настоятель тюрьмы покинул нас, и я, нежно обняв Маргариту, стал убеждать ее поздравить меня с обретением свободы. Она слышала о позорном обвинении, выдвинутом против меня, и, хотя она ему не верила, я чувствовал, что оно еще больше увеличивало ее подавленность. Маргарита ответила на мое объятие — слезы струились по ее щекам, но она безмолвствовала. Я попытался развеять ее мысли и взбодрить ее дух, намекая на новые картины, ожидающие нас, и дальние страны, которые нам предстояло посетить; но все было напрасно.

— Я не стану упрекать тебя, Реджинальд! — промолвила она. — И не поступлюсь своим долгом, пока в силах исполнять его. Можешь быть уверен, я сделаю все что смогу и для детей, и для тебя!

Она оставила меня в очень печальном расположении духа. Я не ожидал найти ее столь грустной и безутешной; на пороге моего освобождения мне это казалось капризом. Несравненная женщина! Она была не способна на умышленное причинение боли, но, обладая исключительно чувствительной душой, не могла смириться с ужасным переворотом, в который я ее вовлек, и лишь изредка ей удавалось принять жизнерадостный и спокойный вид, да и то он плохо скрывал таившуюся внутри боль!

Я был поглощен размышлениями о только что происшедшем, когда в мою камеру вернулся настоятель тюрьмы.

— Я пришел, мосье, попрощаться с вами, — сообщил он. — Поскольку я вовсе не намерен лишаться своего места, мне более не следует видеть вас. Вы меня понимаете?

Со дня заключения нашего договора прошло уже два дня, и я обеспечил себя всем необходимым как для уплаты настоятелю, так и для прочих нужд, которые могли оказаться безотлагательными. Я естественно же предпочел бы отложить уплату до момента моего отбытия, но то, что предложил тюремщик, выглядело разумным, и я даже для себя не мог бы выдумать ни одной причины, по которой следовало ему отказать. Я уплатил этому негодяю цену, назначенную за его подлость.

Теперь уже я начал считать часы, нетерпеливо ожидая наступления полуночи. И хотя мгновение освобождения близилось, я с невыразимым отвращением взирал на место своего заключения, которое было связано для меня с глубочайшим унижением и самыми страшными обвинениями, когда-либо предъявлявшимися человеку. Казалось, что чем дальше я буду отходить от ненавистного места, тем больше буду избавляться от душевного гнета и становиться моложе.

Время тянулось гораздо медленнее, чем того требовало мое нетерпение; но наконец назначенный час стал приближаться, и я каждое мгновение ожидал появления верного арапа, который должен был объявить мне о свободе. Кафедральный колокол пробил двенадцать раз, в галерее раздался звук шагов, и вскоре я услышал, как в замочную скважину вставляется ключ. Дверь открылась, и в камеру вошли трое известных мне служителей тюрьмы.

— Выходите, сударь, — сказал один из них, — вы должны следовать за мной.

— А где мой друг арап? — осведомился я.

— Не задавайте вопросов, не говорите ни слова, просто идите.

Казалось странным, что хозяин тюрьмы, столь преисполненный опасениями и заботой о предосторожностях, безо всякой на то надобности доверился трем людям, которые вполне могли оставаться в неведении об этом рискованном предприятии! Однако это обстоятельство сразу не произвело на меня столь сильного впечатления, как следовало бы. Я беспрекословно верил в его верность заключенному между нами союзу и надеялся каждое мгновение увидеть арапа, которому предстояло стать моим проводником. Однако, как скоро я понял, сопровождавшие меня тюремщики направлялись не к известному мне выходу из тюрьмы.

— Куда мы идем? — осведомился я.

— Придержите свой язык, иначе испортите все, — грубо ответил один из них.

Я решил, что, возможно, что-либо препятствует моему выходу через главные ворота, и вспомнил, что из крепости ведут несколько подземных коридоров. Судя по расслышанным мною словам, мои проводники знали о нашем плане — и по всем этим причинам я следовал за ними с чувством относительного спокойствия и безопасности. Однако мне недолго было позволено оставаться в сомнениях. Меня ввели в одну из подземных темниц и сообщили, что здесь я должен остаться. В первый момент я начал громко возмущаться и заявил, что мне обещали свободу, а не подобное обращение.

— Нам это известно, сударь, — ответили они, — и именно поэтому вы и доставлены сюда. Нам предстоит объяснить вам, что самое страшное преступление, которое может быть совершено