Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Можно было сказать, что мое предприятие подошло к концу: эксперимент с даром незнакомца завершился. И что он мне принес? Ни грана тех благ, которых я ожидал, ни крупицы тех преимуществ, о которых еще недавно в своем опьянении я грезил наяву. Плоды его оказались отвратительными на вкус. На что бы я ни обратил свой взор: на себя, свою семью, свое доброе имя — на всем сказывались горестные последствия этого предательского и иллюзорного дара. Я был заключен в тюрьму и теперь предстояло проверить, сможет ли богатство тайными подпольными путями вернуть мне свободу, которой оно же меня и лишило. Семья моя была подкошена: жена поражена в самое сердце, и эта рана не могла быть залечена усилиями ни одного смертного; сын, лишенный средств к существованию, отправился в добровольное изгнание, чтобы избавиться от гибельного тавра отцовских проступков. Что мне оставалось делать с руинами моего дома? Моему имени был нанесен непоправимый урон. Когда я впервые столкнулся с оскорблением в Дрездене и Колиньи потребовал от меня разъяснений, сложность моего положения отозвалась болью в моей душе. Но что была эта боль в сравнении с тем, что я испытывал теперь! Меня обвиняли в грабеже и убийстве с единодушием, восстанавливающим всех против преступника и заставляющим стереть его с лица земли без малейшего сожаления. Возможно, лишь благодаря мягкости законов этого государства мне был предоставлен выбор между бесславной смертью и пожизненным заключением. Возможно, я еще мог сбежать из своей темницы, уехать в отдаленную страну, обрезать все связи со своим прошлым и таким образом вступить на новое поприще. Но для человека с благородной душой это представлялось жалкой уловкой. С какими чувствами он будет вспоминать о месте, где само имя его ненавистно, где повествования о нем вызывают изумление у несведущих и оцепенение у пугливых, где воспоминания о его преступлении, преувеличенном рассказами и покрытом новым позором, сеют невыразимый ужас в душах одиноких людей? Стать поводом для таких рассказов — тяжелое бедствие. Как бы далеко ни оказался такой человек от ненавистного места, оно снова будет приходить ему на ум со всей цепочкой связанных с ним событий, в ушах его будут звучать голоса тех, кто унижал и гнал его, и перед его внутренним взором будет вечно стоять его жалкий облик. Он не сможет возвыситься ни до одного свободного и благородного чувства, не сможет прибегнуть к целебному языку непорочной добродетели; куда бы он ни отправился, повсюду в своей душе он будет нести стрелу бесчестия, и, когда будет распрямлять плечи и поднимать голову, она будет впиваться ему в сердце и напоминать о прошлом.

Если осознание всего этого болезненно для любого человека, сколь мучительным это было для меня, с детства воспитанного в убеждении, что слава это самое главное для человека, уверенного, что благородство и незапятнанная честь важнее, чем хлеб или жизнь, поддерживаемая этим хлебом? Чего бы я только ни дал, чтобы вернуться к тому положению, в котором меня застал зловещий приход незнакомца! Но это было невозможно. Если бы все происшедшее за последнее время оказалось сном, если бы я мог проснуться и избавиться от призраков этого кошмара, как я был бы счастлив, мое блаженство не имело бы границ! Какой бы я вынес из этого урок о тщете и бесплодности всех человеческих желаний! Какое царственное презрение стало бы вызывать у меня богатство и все показные его проявления! Какое глубокое чувство удовлетворения стесненными обстоятельствами и жалким положением я бы испытал! Увы, иллюзиями были мысли об этих преимуществах и умиротворении; в действительности я пребывал в плену невзгод, избавиться от которых оказалось не в моей власти!

Глава XII

Тем временем следовало наилучшим образом воспользоваться своим положением. Душа моя была изранена, дух подорван, но не настолько истощен и уничтожен, чтобы я безучастно терпел свое заключение. Безошибочно и остро я осознавал, что мне и моему благополучию нанесен глубочайший урон, но я считал своим долгом собрать и склеить оставшиеся осколки. В течение нескольких дней после беседы с Монлюком я пребывал в глубочайшем унынии. Но как только это уныние начало рассеиваться, я обратил пристальное внимание на будущее. Я осознал, что вечный и неистощимый дар должен быть подвергнут более чем одному испытанию, прежде чем можно будет сделать вывод о его достоинствах. «В дальнейшем я стану мудрее, — говорил я сам себе. — Каким бы горьким ни был этот опыт, он научит меня дальновидности и рассудительности. Следующую свою попытку я предприму с большей осторожностью и трезвым расчетом. Я переберусь в какую-нибудь отдаленную страну, где меня не будут преследовать неудачи моих предыдущих предприятий. Я скроюсь под другим именем. Я воспользуюсь всеми преимуществами выходящего на сцену никому не известного новичка. Я буду как змея, скинувшая тусклую сморщенную кожу и предстающая во всем блеске и сиянии молодости. Уж конечно в незнакомой стране, имея столь великое преимущество, как богатство, и не встречая предубеждения против себя, я догадаюсь, как надо поступать, чтобы завоевать почести и уважение. Не может быть, чтобы такие дары, как неистощимое богатство и вечная молодость, не были чреваты всем разнообразием наслаждений — ведь все живое жаждет их самым страстным образом, и, узнай кто, что я ими обладаю, весь род людской объединился бы в приступе зависти и убил бы меня, не в силах вынести самого вида существа, столь превосходящего всех себе подобных».

Маргарита оказала мне значительную помощь в избавлении от уныния, в которое я погрузился вследствие своего заключения и беседы с Монлюком. Она была моим добрым гением. Я настолько привык к словам утешения из ее уст в самых тяжелых обстоятельствах, что теперь один звук ее голоса сгонял морщины с моего лба и усмирял мой возбужденный дух. Я внимал ему, как звучанию ангельской лиры, я весь превратился в слух, я жадно впитывал ее речь, и тревоги мои утихали, а печали растворялись в этом источнике наслаждений. Она рассказывала мне о моих дочерях, указывая, что у них нет другого защитника, кроме отца, она уговаривала меня следить за ними и предпринимать такие шаги, которые в наибольшей мере поспособствуют их дальнейшему совершенствованию и счастью, она указывала на целесообразность побега и рекомендовала мне скрыться в какой-нибудь отдаленной стране, однако она не надеялась на то, что дары незнакомца принесут нам преуспеяние, — эти грезы лелеял лишь я. Невыразимо трогательно было получать от нее