Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

точки зрения не могло стереть бесчестия допроса и судебного разбирательства! Того, что пусть даже на мгновение была допущена возможность заподозрить меня в преступлении! Я страдал от этого бесчестия и считал его оскорблением еще более жестоким, чем вопрос, заданный мне во время моего пребывания в Дрездене, который по сравнению с настоящим испытанием представлялся мне полным учтивости и церемониального этикета.

На следующий день, когда меня повели на допрос, я собирался подать жалобу и потребовать возмещения нанесенного мне урона. Но я недооценил свое положение.

Я вошел в помещение с надменным видом человека, считающего себя тяжело оскорбленным. Однако магистрат не обратил на это ни малейшего внимания.

— Известно ли вам, сударь, — произнес я, — что я являюсь гражданином и дворянином Франции? Известно ли вам, какое я претерпел обращение с собой? Санкционировано ли это обращение вашей властью?

— Подождите несколько минут, — ответил он властным тоном, — и я смогу уделить вам внимание.

Я умолк. По прошествии почти четверти часа он продолжил:

— Вы называете себя графом де Сен-Леоном!

— Да.

— Возможно, сударь, вам неизвестно, с какой беспристрастностью осуществляется правосудие в городе, в юрисдикции которого вы сейчас находитесь. Кантон наш невелик, и поэтому его магистраты имеют возможность осуществлять надзор не только за его урожденными гражданами, но и всеми иноземцами, ищущими здесь для себя пристанище.

— Я помню, сударь, как семь лет назад, находясь в стенах этого города, я, моя жена и четверо детей, больные и одинокие, едва не умерли с голоду! — Упомянутое мною обстоятельство не имело отношения к моему нынешнему делу, но демонстративная надменность магистрата заставила меня его вспомнить, и намек на него невольно сорвался с моих губ.

— Мосье граф, — ответил он, — вы проявляете недовольство всем. В обязанности государства не входит кормить всех своих подданных, это невозможно сделать, не превратив их одновременно в рабов. Обязанность государства — обеспечивать им безопасность и свободу действий, дающую им возможность самостоятельно поддерживать собственное существование.

Я сдержал чувства, которые у меня вызвал его тон речи. Я не желал вступать в полемику с человеком, которого считал находящимся на невыразимо более низком уровне, чем я.

— Неужто, — вскричал я суровым тоном, — ваша хваленая справедливость заключается в том, чтобы хватать благородного человека, к тому же чужеземца, не ставя его в известность о причине подобного с ним обращения, и, вместо того чтобы туг же расследовать выдвинутые против него обвинения, бросать его невыслушанным в тюрьму? Я считаю ниже своего достоинства говорить о поведении ваших судейских — оно является естественным следствием злоупотреблений, практикуемых их начальниками.

— Способ нашего судопроизводства, — ответил тот, — зависит от серьезности предполагаемого преступления. Если на благородного человека падает лишь легкое подозрение, мы обращаемся с ним с должной снисходительностью и уважением. Но если он обвиняется в преступлении более серьезном, чем обычное, положение дел меняется. Человеку, лишившемуся собственного уважения, не должно требовать уважения от окружающих.

Мгновение я молчал, как громом пораженный, а затем свирепо воскликнул:

— Предъявите мне обвинение!

— Судопроизводство Констанса не предполагает этого. Я уполномочен задать вам несколько вопросов. Когда вы ответите на них, мы решим, что делать дальше.

— Отведите меня к герцогу епископу вашего города! Если мне предстоит допрос, пусть он будет осуществлен вашим сюзереном!

— Герцог епископ, встревоженный положением дел в вопросах религии, сложил с себя свои судейские права. Решение вашего дела находится в моих руках, и при определенных обстоятельствах я со своими помощниками имею право решать вопросы жизни и смерти в стенах этого города. Вам были предоставлены все положенные вам привилегии, и вы поступите мудро, если перестанете упираться.

— Задавайте ваши вопросы!

— Осенью прошлого года на жалкую ферму, обрабатывающуюся в то время вами и называемую хижиной у озера, прибыло лицо, вероятно, очень преклонного возраста. Именно к нему будут в основном относиться мои вопросы.

Я в ужасе замер. Менее всего я желал услышать от магистрата подобные слова. Я помнил, что сказал мне незнакомец: «Как только я буду похоронен, больше не говори обо мне и, если возможно, не думай!» Я ответил поспешно и взволнованно:

— Об этом лице мне нечего сказать. Можете не тратить даром своих вопросов — у меня нет на них ответов!

— Как его звали?

— Не знаю.

— Его родина?

— Не могу сообщить вам.

— Есть подозрение, что он умер или каким-то образом исчез, находясь под вашим кровом. Однако это событие никак не отражено в церковных анналах. Если он умер, то не было заказано никаких церковных обрядов ни до его смерти, ни после того как его дух уже покинул тело. От вас требуется ответ, что стало с этим человеком или его останками?

— Я уже сказал вам, что от меня вы не получите никаких сведений.

— Еще один вопрос, сударь. Как вы сказали мне, семь лет тому назад вы и ваша семья погибали от голода. Вскоре после этого вы покинули жалкую обитель в этом городе, переехали в хижину у озера и похвально занялись добычей скудного пропитания с помощью собственного труда. Но за последние шесть месяцев положение полностью изменилось. Похоже, вы внезапно разбогатели и начали тратить здесь и в других областях Германии значительные суммы. Откуда эта перемена?

Череда вопросов, таким образом обращенная ко мне, требовала серьезного ответа.

— Господин судья, — ответил я, — я — иноземец, уроженец Франции и человек с высоким званием в своей родной стране. Я оказал любезность вашей стране, избрав ее местом своего обитания. Свои силы и богатство я расходую среди вас. Я зарекомендовал себя как миролюбивый житель. Ни один мой поступок не навлек позора на ваше государство и не нарушил мир и спокойствие внутри страны. Из ваших слов явствует, что у меня нет обвинителя или какого-либо обвинения, выдвинутого против меня. Пока они не появятся, я неподсуден. Я человек благородного происхождения и утонченных чувств. Лишь перед собой и своей совестью я несу ответ за свои траты и доходы. Я не унижусь до того, чтобы отвечать на подобные вопросы, какой бы трибунал ни предъявил их мне. А теперь, сударь, в довершение всего я требую у вас, во-первых, свободу, а во-вторых, щедрую компенсацию за нарушение моих прав и оскорбления, которым я беспричинно подвергнут.

— Вы заблуждаетесь, сударь, — ответил магистрат. — Возможно, то, о чем вы говорите, и практикуется в судопроизводстве некоторых других государств. Они могут придерживаться мнения, что видимое действие, явно преступного свойства, должно быть доказано, прежде чем совершивший его станет объектом преследования. Но в Констансе, как я