Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

полностью согласуется с тем, во что ты меня пытаешься заставить поверить. Я более не жду от тебя правды. Семнадцать лет у меня был муж. Что ж, наверное, я не в праве сетовать. Я уже изведала ту долю счастья, которую может даровать земная жизнь.

Реджинальд! Жить мне осталось недолго. Я сообщаю тебе это не потому, что поддаюсь мрачным предчувствиям. Я употреблю все оставшиеся силы на благо дочерей. Лишившись меня, они понесут горькую утрату, и ради них я буду жить так долго, как смогу. Но я чувствую, что ты поразил меня в самое сердце. Ночи мои проходят без сна; плоть моя тает; аппетит полностью пропал. Вскоре ты сам сможешь убедиться в том, обманываю ли я тебя. Будущность несчастных существ, сейчас полностью находящихся на моем попечении, прискорбна. Не знаю, что им уготовано, но ничего доброго не жду. Когда меня не станет, вспомни это и будь им отцом. Для себя я ничего не прошу; ничто более не связывает меня с жизнью; но если моя предсмертная мольба что-то значит для тебя, исполни по отношению к ним долг, который был тобой нарушен по отношению ко мне. Всей нашей прошлой любовью, сердечностью и доверительностью, в атмосфере которых мы так долго жили, неповторимостью и искренностью наших чувств, чистотой наслаждений, столь редко сопутствующей браку, которой был освящен наш союз, заклинаю тебя, услышь и послушайся меня в этом!»

Если учесть, как глубоко я был опечален потерей сына, с каким смешанным чувством нетерпения и тревоги я готовился к надвигающейся встрече со своей семьей, нетрудно представить, как усугубило это письмо мою душевную боль. Признаюсь, она стала поистине нестерпимой. Маргарита могла бы догадаться, что я тяжело переживаю исчезновение Шарля и ей не следует отягощать недавние раны моего родительского горя. Однако в какой-то мере это простительно матери. Когда нас терзает непереносимая боль, вряд ли разумно ожидать от нас проявлений бдительного сострадания и щепетильности по отношению к другому. Добавьте к этому неповинность Маргариты во всех обрушившихся на нее несчастьях и отчетливое понимание того, что я был единственной их причиной. Но что бы я ни говорил о свойствах этого письма, оно оказало на меня благотворное воздействие. Я тут же утвердился в манере поведения, которой мне надо следовать.

Я не стал терять ни минуты. От Дрездена до Мюнхена я ехал медленно и неохотно; от Мюнхена до Констанса я проследовал с такой скоростью, как только позволяли способ моего передвижения и свойства дорог. Я оставил свой эскорт у городских ворот и стремглав ринулся к апартаментам, занимаемым моей семьей. Взлетев по лестнице и войдя в гостиную, я застал там примернейшую из матрон в окружении ее цветущих дочерей. Я сразу заметил сильную перемену в ее облике. Взгляд ее был рассеян, тело истощено, лицо имело бледный и нездоровый цвет. Она подняла глаза, когда я вошел, но тут же опустила их снова, и в них не отразилось ничего — ни радости, ни огорчения. С неописуемым восторгом я обнял своих детей; я говорил себе: «Любовь и нежность, приберегавшиеся мною для Шарля, теперь будут поделены меж вами и добавлены к тому сердечному участию, которые вы от меня получаете!» Поздоровавшись по очереди с дочерьми, я обратился к Маргарите и сказал ей, что мне надо немедленно с ней переговорить. Поведение мое было искренним, и она пригласила меня в соседнюю комнату.

Слова хлынули из меня потоком под воздействием чувств.

— Я вернулся к тебе, — вскричал я, — кающимся блудным сыном. Возьми меня и делай со мной все, что пожелаешь!

Маргарита подняла глаза. Она была поражена искренним жаром моего высказывания. Она ответила уже позабытым мною выражением, полным глубокого, особого смысла:

— Муж мой! — и мне показалось, что внезапно возродились лучшие годы и чувства нашей жизни.

— О восхитительнейшая из женщин! — продолжил я. — Неужто ты думаешь, для меня выносима мысль о том, что ты должна умереть и я — твой убийца? Никогда еще ни в одной части света не было человека, который был бы обязан другому столь многим, как я тебе; еще ни одну женщину не любили так самоотверженно и страстно! Ни одна женщина не заслуживала быть столь любимой, как ты! Если ты умрешь, я никогда уже не обрету мира. А если ты умрешь из-за моей оплошности, я стану страшнейшим из преступников!

— Реджинальд! — ответила она. — Боюсь, я допустила ошибку. Боюсь, мое письмо было написано слишком резко. У тебя нежное сердце, и я обошлась с тобой жестоко. Прости меня! То было сделано под воздействием любви. Любовь не может спокойно взирать на недостатки предмета своего обожания.

— Забудем об этом! Вычеркнем последние шесть месяцев из нашей памяти, словно их никогда и не было!

Она посмотрела на меня. И казалось, взгляд ее говорил, хотя она не выразила своих чувств словами: «Это невозможно; потеря Шарля и последствия еще целого ряда бед, разразившихся за это время, невосполнимы!»

— Я препоручаю себя тебе! Я был виновен пред тобой; я имел от тебя тайны; я скрывал от тебя размышления, зарождавшиеся в моей душе; но больше этого не повторится! Волны любви, удерживавшиеся от течения по своему естественному руслу, хлынут теперь с удвоенной силой. Никогда еще я не любил тебя так пылко, так всеобъемлюще, как сейчас, — ни тогда, когда ты невинной девой пришла в мои объятия, ни на берегах Гаронны, ни в хижине у озера! Будь моей наставницей; делай со мной что пожелаешь! Лишь тогда я достигал мудрости и добродетели, когда безукоризненно следовал твоим советам.

Я богат; но самые суровые обязательства запрещают мне раскрывать источник этого богатства. Лишь этого я не могу сообщить; во всем остальном можешь самовластно управлять мною! Потребуешь, чтобы я от всего отказался? Вернулся в хижину у озера? Отправился бездомным и беспомощным скитальцем в самый отдаленный уголок земли? Скажи лишь слово, и тут же все будет исполнено! Твою любовь и сердечную расположенность в самом забытом и убогом уголке я предпочту всему, что можно купить на деньги, и всем королевским дарам!

— Благодарю тебя, Реджинальд! Твоя откровенная речь напоминает мне предмет моей первой и единственной любви. Твое возвращение к своему истинному «я» доставляет мне такую радость, на какую я только способна в моем нынешнем состоянии. Но, увы, слишком поздно. Сын мой потерян; и его не вернуть. Репутация твоя погублена; мне жаль, что ты вернулся, — весь Констанс настроен против тебя, и я не поручусь