Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

— Шарль, — отвечал я, — не клевещи на собственного отца! Клянусь тебе всем святым, — а тебе известна моя честность, — никогда дыхание лжи не запятнает эти губы...

Он страстно оборвал меня:

— Оставил ли тебе незнакомец в наследство три тысячи крон? Получил ли ты в недавнем времени неожиданную сумму денег по смерти своего близкого родственника во Франции?

Я молчал. То было время не для уверток и околичностей.

— О отец мой, каким образом твой характер так переменился и преобразился? Ты говоришь правду. В течение шестнадцати лет ни разу дыхание лжи не срывалось с этих губ, я доверял тебе, как провозвестнику вечной истины. Но все это в прошлом! Несколько скоротечных месяцев запятнали и опорочили всю твою честную жизнь! В сколь многих измышлениях и неправдоподобных выдумках ты запутался? Но в данный момент мое сердце изнемогает от того, что я вынужден говорить таким языком со своим отцом!

Сколь жалостно было мое положение — слышать подобные обвинения от собственного сына и быть не в силах ответить на них ни единым словом! Потерпеть такое поражение от юноши и ощущать жесточайшую униженность от совершенства, которое должно было бы переполнять мое сердце гордостью и восторгом! Я припомнил чувства, которые мне были свойственны на протяжении почти сорока лет; я вычеркнул из памяти свой недавний позор и осмелился призвать на помощь свою всем известную правдивость, когда эта речь моего сына в десятки раз глубже погрузила меня в пучину позора. Он продолжал:

— Я более вам не сын! Я вынужден отказаться от какого-либо родства с вами! Но это еще не все. Своим бесчестием вы отрезали меня от целой вереницы моих предков. Я не смогу претендовать на родство с ними, не обнаруживая при этом связь с вами. Вы в одночасье погубили славный род. Солнце Сен-Леонов зашло навеки. Отныне, претендуя на почести и славу, я должен полагаться лишь на самого себя, словно я сам мог себя произвести на свет, и не должен ожидать помощи, поддержки и расположения какого-либо земного существа — все будет зависеть лишь от того, каков я сам и чего мне удастся добиться.

— Сын мой, — ответил я, — ты поразил меня в самое сердце. Проявленная тобой добродетель столь велика, что, боюсь, я никогда не был достоин тебя, а сейчас еще менее, чем раньше. Однако тебе придется выслушать то, что я начал говорить, когда ты столь страстно прервал меня. Я поклялся тогда всем святым, что невиновен. Какие бы объяснения ни приписывал свет моему внезапному обогащению, с ним не связано ни малейшей тени бесчестия или вины. Обстоятельства этой истории таковы, что никогда не смогут быть раскрыты; самые нерушимые обязательства вынуждают меня хранить тайну, и это заставило меня рассказывать противоречивые и вымышленные истории. Но моей совести не в чем упрекнуть меня. А если и сейчас, Шарль, мой сын, бывший мне когда-то другом, мое бесценное утешение... — Я сжал его руку, и голос мой задрожал. — Если и сейчас ты намерен расстаться со мной, куда бы ты ни отправился, возьми, по крайней мере, с собой это воспоминание. Как бы обо мне ни судили со стороны, я не слуга порока, твой отец не негодяй!

— Увы, мой отец! — горестно продолжил Шарль. — Чему мне верить? Какая тайна может быть сопряжена со столь необъяснимой переменой обстоятельств, в которой не было бы бесчестья? Ты объяснил ее разными вымышленными причинами, в подложности которых теперь признаешься; как я теперь могу быть уверен в том, что нынешние твои заявления продиктованы незамысловатой и сознательной правдой, а не заботой о моем спокойствии? Если я поверю тебе, боюсь, это доверие будет скорее результатом моего желания, а не твоей правдивости. И действительно, если я поверю тебе, что это даст? Свет все равно не поверит тебе. Репутация твоя погублена, честь уничтожена, и, если я не порву уз, связывающих меня с тобой, я буду поглощен тем же позором.

Сказав это, он покинул меня и вернулся через полчаса. Я не предвидел его возвращения и не воспользовался его отсутствием. Мысли мои притупились, и весь я был подавлен обстоятельствами и событиями, которых никак не ожидал. Я стоял неподвижно, прислонившись к стене с самого момента ухода Шарля. Казалось, я врос в землю и оцепенел, лишившись мужества и способности здраво мыслить. Глаза мои закатились, лоб избороздили морщины, язык и губы были закушены в мучительной агонии. Время от времени я бормотал: «Сын мой! Сын мой! Богатство! Богатство! Жена моя! Сын мой!» — но слова эти были бессвязны и бессмысленны.

Шарль вошел в комнату, где состоялся предшествующий разговор, и я очнулся, словно разбуженный произведенным им шумом. В руке у него была шляпа, которую он отшвырнул в сторону, воскликнув с болью и видом глубокой подавленности:

— Отец мой! Прощай!

— Жестокий, жестокий мальчик! Неужто ты настаиваешь на своем безжалостном и злосчастном решении? Если ты не испытываешь нежных чувств ко мне, подумай хотя бы о своей матери и сестрах!

— Не пытайтесь, сударь, отвратить меня от моего решения! Слишком многое противоборствует ему в моей собственной груди, но оно должно быть осуществлено. — Голос его при этом звучал приглушенно и то и дело срывался от переизбытка чувств.

— Ну что ж, тогда прощай! — ответил я. — Однако возьми с собой какую-нибудь провизию для своего длинного и опасного пути. Назови сумму, которую ты примешь от меня, и, какой бы она ни была, она тут же будет предоставлена в твое распоряжение.

— Я не возьму ничего. Именно богатство, ослепившее вначале мой незрелый взор, погубило нас. Я не замараю своих рук ни малейшей частицей его. Не знаю, что мне уготовано судьбой. Но я молод, силен, предприимчив и отважен. Уроки чести и благородства живы в моей душе. И хотя наставник мой погиб, его наставления не пропадут даром!

Еще раз прощай! От всего сердца благодарю тебя за твои уверения в собственной невиновности. Я никогда не расстанусь с этим последним утешением и буду верить в него. Я буду вспоминать, как ты произносил их, ибо сам дух этих утверждений был правдив. Если же я встречусь с доказательством обратного, я позабуду о нем. И хотя миру я предстану лишенным отца и родственных уз, для часов отдохновения и одиночества я сохраню святое утешение, черпаемое в том,