Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Поэтому я жил в состоянии затворничества. Я пытался искать удовольствия в новшествах и занятиях, представляющихся человеку, вырванному из общего круговорота. Но если изысканность круга, в котором я когда-то вращался, мешала мне отдаться этим ребячествам, тем более меня удерживали от них размышления о будущем. Мой семейный круг также более не предоставлял утешения и облегчения, которые я привык в нем черпать. Маргарита делала все возможное, чтобы казаться бодрой и спокойной; но это было лишь видимостью. Я начал опасаться, что стрела разочарования действительно поразила ее в самое сердце. Я был поглощен тревожными размышлениями о том, что предпринять дальше. Я надеялся, что наш следующий шаг оживит ее веселость и с помощью новой роскоши развеет ее одиночество. Я начал подозревать, что избрал неверный путь и вступил на поприще обогащения слишком робко и осторожно. При всех обстоятельствах я ощущал лишь одно: что мы уже более не жили душа в душу, как это было когда-то. Сердца наши более не распахивались навстречу друг другу, мы лишились детской бесхитростности и откровенности, мы перестали делиться каждой своей задушевной мыслью — мы потеряли все то, что придает семейной жизни чистейший вкус радости. С почтительным недоумением взирали мы друг на друга: в каком-то смысле мы стали друг для друга докучливыми непрошеными соглядатаями, тайно подсматривающими за тем, что происходит в душе соседа. Возможно, найдутся люди, которые сочтут, что это зло вполне переносимо, но такое могут сказать лишь те, кто никогда не знал изведанных когда-то мною семейных радостей. Переход от одного состояния к другому был слишком горьким.

Глава VI

Стремясь отвлечься от того, что я считал временным злом, я вознамерился объехать с Шарлем несколько городов Германии. Прежде всего я желал свозить сына в Дрезден. Герцог Саксонский Мориц15, державший там двор, достиг двадцатитрехлетнего возраста и являлся наиболее совершенным правителем империи. Горя желанием, чтобы мой единственный сын вступил на поприще славы, я счел, что невозможно будет лучше подготовить его к деятельности на родине, как заблаговременно познакомив с высокородным и роскошным обществом.

Шарль был в восторге от этой поездки. Удалившись от Констанса на несколько лиг, я, следуя своей склонности, отказался от нашего убогого вида и непритязательных способов путешествия и, окружив себя многочисленной кавалькадой прислуги, двинулся дальше со значительной пышностью. Мы миновали Мюнхен, Ратисбон и Прагу. В Мюнхене мы застали двор курфюрста Палатинского;16 когда мы прибыли в Ратисбон, там заседал имперский парламент17. Шарль с девятилетнего возраста не видел картин пышности и великолепия; и теперь он достиг как раз того периода жизни, когда внешние явления оказывают самое сильное впечатление. Все что он видел, казалось, переносило его в новый неведомый мир. Наш облик обеспечил нам безоговорочный доступ во все круги общества. По одежде и антуражу мы были равны правящим особам и могли свободно наслаждаться их лицезрением. Я слишком долго и много вращался в самом блестящем обществе, чтобы столкнуться с какими-нибудь сложностями в восстановлении непринужденных придворных манер, от которых многие годы вынужден был отказываться; и, можно сказать, Шарль увидел своего отца в новом свете. Новизна впечатлений подхлестывала его восхищение, он был опьянен удивлением. Склад его ума всегда направлял его по пути предприимчивости и трезвого расчета; лишь настоятельное чувство долга могло помешать ему оставить нашу хижину и ринуться в мир на поиски почестей и славы. Его благородное сердце разрывалось от безвестности нашего положения, и он с раздражением и тревогой взирал на предстоящую ему будущность поселянина. Однако он не знал, как преодолеть сковывавшие его препятствия. Поэтому с чувством радости он взирал на то, как рассеиваются они сами по себе и как словно по волшебству перед его нетерпеливым взором расстилается путь славы.

Дрезденский двор вызвал у него бесконечно большее восхищение, чем мюнхенский или имперское сборище в Ратисбоне. Здесь Шарль познакомился с юным герцогом, который пребывал в поре своего цветения и чьи таланты и благородный дух сделали его предметом всеобщего восхищения. Горящий взор, живость движений и величие осанки бесконечно отличали его от остальных князей, которые нуждаются в объявлении своего титула окружающим, чтобы их не перепутали с купеческим приказчиком или городским магистратом. Когда мы вернулись после нашей первой встречи с герцогом Морицем, вид Шарля словно говорил: «Неужто в двадцать три года я смогу походить на этого человека своим видом, достоинствами и духом?!»

Я намеревался пробыть здесь дольше, чем в тех городах, которые мы проезжали, и предоставить моему сыну возможность личного общения с этим великим украшением своей эпохи. Я рассудил, что это тем более не составит труда, что при первом посещении дворца заметил нескольких французских дворян протестантского вероисповедания, которые в поисках поля деятельности удалились ко двору герцога. Похоже, я им был неизвестен, что и неудивительно, учитывая, что я уже семь лет отсутствовал на родине, а неоднократно обрушивавшиеся на меня за эти годы несчастья должны были изменить меня сильнее, чем это было под силу одному лишь времени. Среди прочих я заметил Гаспара де Колиньи, которому был всего двадцать один год, когда я покидал Францию, и который тогда считался одним из самых многообещающих юношей18. Он недолго намеревался пробыть здесь; имея вес в самых высоких сферах, он связывал свои упования с родной страной; в Дрезден же прибыл по любезному приглашению герцога Морица, испытывавшего к нему горячую привязанность. Я сердечно расположился к нему. Установленные правила требовали ходатайства, и, если бы мне удалось завоевать его расположение, о более совершенном друге, способном сформировать характер моего сына и способствовать его продвижению, нельзя было и мечтать.

Я написал Колиньи, сообщив ему о своей просьбе, и не прошло и нескольких часов после доставки моего письма, как молодой дворянин лично явился ко мне. Он объявил, что поступил так из-за того, что желает сделать мне сообщение деликатного свойства и не может положиться на посредничество третьего лица, по ознакомлении с чем, он надеялся, я сумею развеять его сомнения, которые он не хотел доверять даже бумаге.

— Я — французский подданный, — заявил Колиньи, — и вы извините мне мою прямоту. Я — французский дворянин, а потому вас не должна удивить моя щепетильность в вопросах чести. Вращаясь в обществе, я не претендую на тщательное изучение характера каждого лица, с которым мне доводится беседовать, но ваша просьба обязывает меня серьезно задуматься и изучить обстоятельства. Я