Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Какую я испытывал печаль от того, что не мог ответить на столь благородную и великодушную речь с полной откровенностью и искренностью. Я сожалел о том, о чем до этого часа даже и не подозревал. Каким я был глупцом, когда полагал, что, наделенный дарами незнакомца, буду впредь избавлен от всякого зла! В своем воображении я строил дворцы и замки, витал в самом отдаленном будущем! И вот я остановлен и обманут в своих ожиданиях, едва достигнув порога своих намерений. Однако я сделал все возможное: я излил на Маргариту не тайны своего знания, но всепобеждающие чувства своей души.

— О наилучшая, наивосхитительнейшая из женщин! — воскликнул я. — Как ты разбиваешь мне сердце благородством своих увещеваний! Ни один мужчина не был облагодетельствован спутницей столь же совершенной и образцовой! Неужто ты думаешь, что твои достоинства будут забыты мной? Неужто ты думаешь, что чувства благодарности и восхищения когда-либо ослабнут в моей груди или что сила и искренность моей привязанности могут уменьшиться? Да будут Небеса мне свидетелем! Я не знаю другого существа на лике земли, которое могло бы оказаться равным тебе, нет ничего в природе, что сравнится с тобой. Я люблю тебя в тысячу раз больше, чем самого себя, и с радостью умру ради твоего спокойствия и счастья. Никогда не смогу я отплатить за твои благодеяния, я никогда не смогу сравняться с тобой.

Какую же боль ты причиняешь мне, когда говоришь, что стала жертвой моей холодности! Неужто, растратив твое наследство, вынудив тебя сопровождать меня в изгнании, получив от тебя столько нежности, сколько ни один мужчина никогда не получал от женщины, я могу помыслить о том, чтобы омрачить остаток твоих дней и укоротить срок твоей жизни? Я счел бы себя самым гнусным чудовищем. Я не смог бы жить с воспоминанием о столь неслыханном преступлении. Если ты не хочешь, чтобы я возненавидел себя и проклял свое существование, живи, доверься мне и будь счастлива!

О Маргарита! Сколь горестно и плачевно мое положение! Будь снисходительна ко мне! Я владею тайной, за право разгласить которую много бы отдал, но не смею этого сделать. Не думай, что моя любовь к тебе уменьшилась или может уменьшиться! Верь мне! Отнеси за счет вынужденности то, чего никогда не сделал бы я по доброй воле! Во всем остальном самые потаенные уголки моего сердца тебе открыты, ибо тебе отдана безграничная и неизменная любовь моей души!

Если и не в полной мере, то в какой-то степени Маргарита нашла утешение в искренности моих возражений. Она понимала, ибо сердечные предчувствия всегда верны, что безраздельности наших чувств нанесен удар, от которого они уже никогда не оправятся. Она ощущала, ибо в тонкости ощущений она намного превосходила меня, что тайна, на которой я настаивал и о сохранении которой умолял, могла бы сосуществовать с чувством грубой вульгарной привязанности, не нанося ей никакого урона, но не может не изменить природу наших отношений. Она понимала, что тайна эта относится к разряду вещей необычных, что она есть основная причина моего поведения, что она не умалится со временем и что ее присутствие равносильно разлучению душ. Маргарита, однако, смирилась и даже попыталась принять бодрый вид. И хотя она ощущала, что червь горя грызет ее нутро, она все же не хотела причинять мне расстройства, когда в ее силах было уберечь меня от этого. Ее потрясли твердость и решительность моих доводов, и более она уже не возражала.

Мы переехали в Констанс, распростившись с местом, бывшим в течение шести лет свидетелем нашего счастья, равное которому редко встречается на земле. Лишь я время от времени омрачал это счастье. Воистину бывали мгновения, когда я, сидя в любовном единении со своей женой в окружении детей, испытывал столь восхитительные ощущения, которыми только может похвастаться человек. Я ощущал, как переполняет мое сердце избыток чувств, я наслаждался нашим свободным, непринужденным союзом, я чувствовал себя единым с теми, кого любил и к кому стремилось мое сердце. Но проклятие, наложенное на меня с юных лет, с тех пор как я себя помню, давало о себе знать даже в хижине на берегу озера. Я не был создан для того, чтобы наслаждаться пасторальной непритязательностью. Меня продолжали преследовать честолюбивые помыслы, временами меня посещала необъяснимая тревога. Не желая ничего для себя, я мечтал о поприще славы для своих детей. И когда я внушал себе, что слава есть бесплотный призрак, и убеждал себя в коренной тождественности любых условий жизни, на память мне приходила страшная сцена, когда в Констансе над нами нависла угроза голодной смерти, и воображение часто рисовало мне эту сцену как повторяющуюся заново. В моем болезненном воображении призрак голода витал над самой головой. Таков был холодок горечи, который время от времени отвлекал меня от самого завидного периода моего существования, как я вижу это теперь, оглядываясь назад.

Мы простились с нашим сельским уединением и обосновались в богатом торговом городе. Я снял просторные апартаменты на одной из больших площадей, неподалеку от того места, где обычно проводились ярмарки. Безусловно, это место жительства не слишком соответствовало моим склонностям и зарождавшимся у меня планам. Я выбрал его лишь в качестве перехода от того состояния, в котором пребывал, к тому, к которому стремился. Из всего множества разрозненных мыслей, посещавших меня, незначительная удаленность Констанса от нашей хижины у озера привела меня к решению, что переезд в него будет самым мягким и непритязательным шагом из всех, которые я могу предпринять.

Никогда мне еще не было так горько, никогда я еще не находился в таких неладах с самим собой, как тогда. Я давно уже отвык от общества и от обычного поддержания знакомств и тщетно пытался вернуться к привычкам такого рода. Общество, которое мог предложить Констанс, обладало для меня малой привлекательностью. В нем отсутствовали притязания на воспитанность, элегантность, ученость или гений, общение с которыми когда-то для меня было столь привычным. Оно едва включало в себя кого-либо, кроме людей, занятых торговлей и содержавших мануфактуры. Все внимание обитателей города было поглощено этими двумя занятиями, а также посягательствами Аугсбургского исповедания и догматов Кальвина на старую религию13. Большинство жителей города исповедовали протестантство и несколькими годами ранее изгнали из своего собора епископа и каноников14. Однако, потерпев поражение в религиозной войне, в которую ввязались обитатели города, они были вынуждены вернуть прелатам их должности и доходы. В результате сложилась противоестественная ситуация: надвигалась буря, гораздо более сильная,