Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

о котором идет речь, герцог Энгиенский выиграл сражение в Пьемонте10, вследствие которого на поле полегли десять тысяч сторонников императора и которое могло считаться запоздалой расплатой за поражение при Павии, имевшее место почти там же за девятнадцать лет до этого. Как только было объявлено о том, что решено дать сражение, молодое дворянство Франции со всем свойственным ему пылом устремилось к месту военных действий и парижский двор в мгновение ока опустел. В то же время император и король Англии замыслили нападение на наши северные границы11. Каждый с войском в двадцать пять тысяч человек, один со стороны Шампани, другой из Пикардии, они договорились двинуться прямо к сердцу королевства и соединиться вблизи от Парижа. В последних дошедших до меня сведениях сообщалось, что замок Тьери, находившийся в двадцати лигах от столицы, захвачен императором, а обитатели Парижа, преисполненные ужаса, разбегаются во всех направлениях в надежде найти спасение. Я безучастно воспринимал это, пока считал себя безвестным крестьянином, навсегда оторванным от груди своей родины. Но теперь, когда я приобрел необыкновенные способности, положение изменилось. Ныне, когда мой сюзерен пребывал под гнетом несчастья и болезни, хотя и сохранял всю душевную живость и уверенность, он вызывал во мне еще большее участие, чем во времена блеска юности и великолепия роскоши. Я мечтал о том, чтобы Шарль поступил к нему на службу; и я сам решил вновь облачиться в кирасу, чтобы быть наставником его юности и образцом в военных подвигах. Я замыслил, что мой пастушок, взращенный в безвестности среди лесов и гор, должен явиться в неожиданном блеске к своим соотечественникам и доказать на поле сражения свой благородный дух и высокое происхождение. Я также задумал пополнить своими сокровищами пустую казну Франции, как из сострадания к своему королю, так и для придания большего размаха вступлению в жизнь моего сына, ибо в то время именно деньги представлялись мне тем самым источником, от которого зависел исход войны. Обладая столь великими, предоставленными мною преимуществами, Шарль должен совершить быструю и блистательную карьеру и, без всякого сомнения, получить жезл коннетабля Франции, нынешний обладатель которого, Монморанси, пребывает в немилости12. Своих дочерей я выдам замуж за самых одаренных и безупречных молодых дворян. А когда умрет та, кого я люблю больше всего, и родина потеряет для меня свою привлекательность, когда привычные пейзажи станут вызывать во мне боль и грусть, я отправлюсь путешествовать. Я буду странствовать по свету с такой роскошью и таким размахом (ибо страсть к этому, хотя и умертвлялась во мне многолетними превратностями, продолжала оставаться моим уязвимым местом), что они сделают излишними рекомендательные письма и обеспечат мне благосклонный прием, где бы я ни появлялся. Я смогу проводить жизнь, останавливаясь поочередно в разных странах, которые привлекут меня, занимаясь совершенствованием всего окружающего, сея благодать и заставляя расступаться перед собой все беды и несчастья.

Глава V

В течение нескольких недель после смерти незнакомца моя голова была занята этими и подобными им размышлениями. Жена и дети питали надежду, что после этого события я вернусь к образу жизни, присущему мне в последние шесть лет и ставшему источником столь многих наслаждений и удовольствий для них. Однако они обманулись в своих ожиданиях. Мое поведение с домашними, по крайней мере в тот период, полностью изменилось. Я был поглощен размышлениями, не допускавшими соучастия, и ни на мгновение не мог отвлечься от предмета своих мыслей. Я получал удовольствие лишь в уединении, когда никто не мог меня видеть и слышать. Всякий раз, когда я был вынужден присоединиться к семейному кругу, я старался как можно скорее отделаться от обстоятельства, приводившего меня туда. Но даже пребывая в этом кругу, я молчал с отсутствующим видом, поглощенный собственными размышлениями, с невниманием и небрежностью относясь ко всему, что меня окружало.

Однако моя рассеянность была не настолько всеобъемлющей, чтобы в моменты определенной передышки мысли, когда сознание отдыхает на уже пройденной цепочке размышлений, словно пассивно ожидая, что за ней воспоследует, временами не бросать взгляда на свое семейство. Я смотрел на них, даже не отдавая себе отчета в том, что делаю, и безо всякого намерения обратить внимание на то, что представало моим глазам. Но, даже несмотря на это состояние душевной рассеянности, увиденное иногда производило на меня впечатление. Я замечал, что жена и дети страдают от моего поведения. Я обращал внимание на общую атмосферу безутешности и тихое непротивление тому, что глубоко ранило их души. Они не осмеливались препятствовать мне; они не пытались с помощью подглядывания и окольных вопросов выудить из меня признание, с чем связаны наблюдаемые ими перемены; но было очевидно, что они ощущают: дух наших семейных радостей отравлен неким безмерным и грозным злом.

Именно эти замеченные мной признаки отрезвили меня и отвлекли от восторженного опьянения своим новым состоянием. Я был вынужден заподозрить, что, пока витал в видениях будущих наслаждений, я причинял жестокую и неоправданную боль тем, кого любил. Если для меня что-то значило их счастье, я должен был спуститься с заоблачных высей своих фантазий и раздумий и вернуться в мир реальности.

И тут я столкнулся с трудностью, которую абсолютно не замечал, пока находился во власти своего опьянения. Я был богат; я мог возвысить свою семью настолько, насколько простиралась власть денег, которые в каком-то смысле могут быть названы правителями мира; я мог поднять ее на любую высоту. Здесь я совершил ошибку, столь свойственную прожектерам, обращающим внимание лишь на цели и крупные этапы и упускающим из виду промежуточные ступени. Это упущение имело огромное значение. Все в мире совершается постепенно. Вероятно, на этом основан величайший принцип гармонии вселенной. Ничто не приемлет резкости; все так перемешано и взаимосвязано, что невозможно сказать, где кончается одно и начинается другое.

Это замечание в полной мере относится к той ситуации, в которой я теперь находился. Еще вчера я был беден; сегодня же я обладал неисчерпаемыми сокровищами. Как мне было сообщить об этой перемене? Самая неразвитая душа способна тратить княжескую казну, приобретать огромные поместья и пускаться в дорогостоящие предприятия. Но нет в этом мире людей, ни с кем не связанных, не зависящих от того, что они представляли из себя раньше, свободных от наблюдателей, считающих себя обязанными следить за их поступками и положением. Меня это касалось в максимальной степени. Я был связан с другими людьми самыми святыми обязательствами; я не мог отделиться от них; я не мог стать для них совершенной загадкой; ибо, говоря мирским языком, для