Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

немым или почти немым. Он выражал свои чувства лишь вздохами, с помощью сдавленных и неразборчивых звуков, а когда смог выражаться словами, то начал обращаться ко мне, прибегая лишь к односложным выражениям. Теперь почти все свое время я посвящал усердному уходу за незнакомцем. Каждый день мог стать его последним днем; каждый день в большей или меньшей степени был отмечен симптомами, казалось, предвещавшими его мгновенную кончину. Все это время я пребывал в тревожном, подвешенном состоянии, балансируя между надеждой и страхом. Сможет ли он когда-нибудь оправиться настолько, чтобы передать мне обещанное наследство? Я не знал, в чем именно заключалась его тайна, но, судя по тому, что мне было известно о цели и задачах алхимиков, казалось естественным предположить, что процесс, о котором ему предстоит рассказать, потребует отчетливой памяти и способности внятно и последовательно изъясняться.

Однако я оказался настолько удачлив, что обнаружил наступление периода очевидного выздоровления, когда с каждым днем начали восстанавливаться его телесные и душевные силы после мучительного и изматывающего кризиса. По прошествии двух недель с того времени, когда я обнаружил его в лесу, однажды вечером он обратился ко мне следующим образом:

— Сен-Леон, я виноват перед тобой. Я подверг тебя тяжелым испытаниям; я встречал с твоей стороны всяческую помощь и поддержку, в которых испытывал потребность в нынешнем своем состоянии; я навлек на тебя множество тревог и волнений; я всколыхнул твои надежды, частично оповестив тебя о том, какими дарами располагаю; и наконец, я поставил под угрозу все твои упования и едва не лишил твое человеколюбие справедливой награды. Однако будь справедлив и вспомни, что я не мог предвидеть событие, которое столь неожиданно встало между тобой и твоими надеждами. Каким я оказался глупцом, посчитав, что страданиям моим пришел конец и что длительное отсутствие преследования, на которое я даже не надеялся, свидетельствует о том, что то недолгое время, которое мне осталось провести на земле, пройдет в покое и мире! Однако теперь я с удовлетворением вспоминаю это последнее происшествие. Оно отрезало меня от последних истоков жизни, завершения которой я жду с такой невыразимой жаждой; в то же время я все еще надеюсь осуществить последнее желание моего сердца и незаметно ускользнуть из этого мира, тем самым избегнув последних козней своих врагов. По моей смерти я завещаю тебе лишь одно, то, что завещал Геркулес Филоктету5, чтобы никакой соблазн не мог подвигнуть тебя на раскрытие кому-либо из смертных уголка, где ты зароешь мой прах. Я опишу тебе место, в котором ты должен его захоронить, — оно расположено недалеко отсюда, и мой выбор определен единственно его недоступностью; когда же с этим будет покончено, никогда более не говори обо мне и, если возможно, не думай. Ни при каких обстоятельствах не упоминай меня и не ссылайся на меня, не рассказывай о нашей встрече и о событиях, наконец приведших к столь желанному окончанию моего существования.

Поверь мне, даже при том слабом и беспомощном состоянии, в котором я теперь нахожусь и находился последние две недели, все мои мысли были посвящены твоим желаниям и надеждам, ничто так меня не мучило, как угроза того, что я оставлю их неудовлетворенными. Возможно, тебе представляется, что я теперь быстро поправляюсь. Я же ощущаю холод смерти во всех своих органах, я знаю, что не проживу и четырех дней. Поэтому мне необходимо без промедления завершить все то, что осталось довести до конца. Эту ночь я посвящу тому, чтобы собраться с мыслями и привести в порядок то, что мне предстоит сообщить, дабы не ошибиться и ничего не упустить в столь важном деле. Приходи ко мне завтра утром, я буду готов.

Услышав эту речь, я обеспечил незнакомца всем необходимым, что могло потребоваться ему ночью, и покинул его. Сердце мое было преисполнено ожиданиями, всю ночь мои мысли пребывали в безумном смятении. Когда наступил назначенный час, я поспешил через сад к летнему домику, ощущая, что вся моя дальнейшая жизнь зависит от того, что произойдет сейчас. В силу угрожающего состояния незнакомца дверь не была заперта на засов. Она закрывалась лишь на ключ, который и ночью и днем находился при мне. Задыхаясь и еле переводя дыхание, я отворил дверь.

Я сразу заметил, что состояние незнакомца претерпело сильную перемену к худшему. С ним случилось что-то вроде паралича. Когда я вошел, он приподнял голову и лицо его было бледнее обычного. Он горестно покачал головой и знаками выказал мне разочарование, свидетелем которого стало наступившее утро. Он лишился речи. «О, судьба, судьба! — воскликнул я в приступе отчаяния. — Неужто мне вечно суждены неудачи?! Неужто столь желанная и столь страстно ожидавшаяся награда в конечном итоге ускользнет от меня?!» Невозможно себе представить, насколько череда этих бесконечных разочарований обострила состояние моего нетерпения и увеличила в моем представлении размеры желанного дара.

Этот и последующий день незнакомец оставался безмолвным. Утром третьего дня он начал издавать отдельные звуки, но речь его была настолько невнятна, что я не мог понять ни единого произносимого им слова. Я вспомнил о его предсказании, что он умрет на четвертый день. Лихорадочное состояние, в котором я пребывал, достигло апогея. Все нервы и фибры смертного человека не могли вынести подобного. Если бы незнакомец так и скончался, скорее всего, я бы в отчаянии и ярости бросился на его труп и простился бы с жизнью в тот же час.

Вечером третьего дня я снова пришел к нему. Он завернулся в рубище и сидел на краю своей лежанки. Вечернее солнце бросало сквозь ставни последние лучи. Между рамой и верхней створкой ставен расстояние было почти в восемь дюймов, и виноградные лозы с уже зрелым виноградом отбрасывали кружевные тени. Лежанка была обращена к западной стороне дома, и солнечные лучи играли на лице старика. Я никогда еще не видел его таким спокойным. Яркость света, смягченная угасанием дня, придавала ему особую вдохновенность; все его лицо озаряла улыбка, которая словно обещала обновление и служила предвестником возрождения. Он сделал мне знак, чтобы я приблизился. Я устроился рядом с ним на лежанке; он взял мою руку в свои ладони и склонился ко мне.

— Я больше никогда не увижу свет заходящего солнца! — таковы были первые вымолвленные им слова. Я сразу обратил внимание на то, что он говорит более собранно и отчетливо, чем прежде, — с тех пор как с ним случился удар. И все же разбирать его слова было непросто. Но я сосредоточил все