Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

ума, в котором я находился, мысли проносились в моей голове с необыкновенной скоростью. Они представляли собой странную и никогда доселе не ощущавшуюся мною смесь логических рассуждений и страстных порывов, философских раздумий и гневных вспышек. В этот момент я также осознал справедливость утверждения незнакомца, что во мне он нашел защитника, но не друга. Дружба — вещь совершенно особого рода; малейшая утайка смертельно опасна для нее. И действительно, я могу испытывать дружеские чувства к человеку, который частично скрывает от меня свои задушевные мысли, но тогда я не должен догадываться об этом сокрытии. Как только я осознаю границы нашей доверительности, он тут же окажется для меня в разряде обычных людей. И следствием этого будет наше удаление друг от друга. Наши души, развивавшиеся вместе, будут разобщены, артерии закупорятся, и ток крови, когда-то струившейся от одного к другому, прекратится. Я осознаю все свойства его характера, ибо окажусь в положении беспристрастного судьи. Я стану воспринимать его как механизм, способный приносить определенную пользу мне и другим, а не как собрата своей души. Я не буду ощущать, что жизнь моя неразрывно связана с его бытием. Не буду чувствовать, что в случае его смерти весь мир прекратит для меня свое существование и счастье навеки будет похоронено вместе с ним во мраке могилы. Мне будут неведомы изысканнейшие и неописуемые переживания, на которые только способна человеческая душа и которые, передаваясь в виде своего рода электрического разряда предмету, вызывающему их, составляют единственную цель всех ее забот, служат утешением во всех несчастьях и являются истинным нектаром и бальзамом человеческой жизни. Для меня человек, не имеющий друга, но связанный с товарищами и компаньонами лишь узами меркантильной корысти или случайных увеселений и празднеств, одинок. И именно таким мне представлялся незнакомец. Он получал от меня сострадание, на которое может рассчитывать любой человек, и уважение, вызываемое его качествами, но более я ничего не испытывал, что могло бы нарушить мое душевное равновесие. Я ожидал его смерти в полном спокойствии ума и с глазами, не увлажненными слезой. Единственная мысль волновала меня — о потере обещанного вознаграждения и о том, что я напрасно подвергался тревогам и душевному смятению.

Я отдохнул всего несколько часов, прежде чем вновь отправиться на поиски, которые были прерваны наступлением темноты. Я позаботился о том, чтобы взять с собой небольшой запас пищи и укрепляющего питья, полагая, что, если найду незнакомца, он будет сильно нуждаться в поддержании сил. Шарль искренне желал помочь мне в этих поисках, но я категорически отказал ему.

Это бы прямо противоречило тому, чего от меня самым категоричным образом требовал незнакомец.

Полдень уже миновал, и уже несколько часов я в тревоге прочесывал лес во всех направлениях, когда, приблизившись к темным и почти непроходимым зарослям, внезапно услышал тихий и горестный стон, но в первый момент не догадался об источнике его происхождения. Однако стон привлек мое внимание и заставил еще раз прислушаться. Не прошло и минуты, как этот звук повторился. Теперь я уже определенно понял, что его может издавать ослабевшее, изможденное существо, и тут же заподозрил, что это мой незнакомец. Я почти полностью обошел заросли, прежде чем мне удалось различить просвет, и, хотя я всматривался в него с крайним тщанием, поначалу не мог различить ничего, что скрывали в себе заросли. Стон повторился в третий раз. Немалые промежутки времени между стонами рождали во мне чувство невыразимой тоски, каждый последующий стон звучал тише предыдущего, так что уловить его мог лишь слух, обостренный тревогой, в то же время эти стенания свидетельствовали хоть и о притупленных, но все же мучениях живого существа. Наконец мне удалось различить очертания ног и что-то, напоминающее человеческое одеяние. Это был незнакомец! Видимо, он заполз в заросли на четвереньках. Когда я добрался до него, казалось, он уже испускал дух. Он лежал ничком, и я немного его приподнял. Веки его оказались сомкнутыми, рот был открыт, язык и губы запеклись и высохли. Я влил ему в рот несколько капель питья. Поначалу, казалось, это не произвело на него никакого действия, но потом из груди моего больного вырвался протяжный и глубокий вздох. Я дал ему еще немного питья. Поскольку основной причиной его состояния было изнурение, возбуждающее средство, примененное мною, возымело на него сильное действие. Он пошевелил руками, содрогнулся, устало посмотрел на меня и, кажется, узнав, поспешно смежил веки. Я осторожно и неторопливо вытащил его на открытое пространство и начал растирать ему виски одной из лечебных жидкостей, которые имелись у меня при себе. На этот раз он открыл глаза и начал поспешно оглядываться с испуганным видом. Однако он не произносил ни звука и оставался безмолвным. Через четверть часа на него накатили судороги и начало казаться, что он вот-вот умрет. Они сотрясали его довольно продолжительное время, после чего он погрузился в состояние полного бесчувствия. Я решил, что он умер. При таких обстоятельствах уловить его прерывистое дыхание и обнаружить, что он все еще жив, явилось истинным облегчением для моих человеколюбивых чувств. Но через мгновение с острым чувством горечи я вспомнил о его тайне и обещаниях и внутренне начал укорять его за столь долгое молчание, которое теперь исключало возможность их выполнения. Невозможно описать жгучую остроту и непереносимую горечь моих чувств, которые могут быть объяснены лишь мощностью и внезапностью их проявления в тот момент, когда, казалось бы, я должен был быть поглощен другим. Лишь тот, кто знает, что такое низвергаться от состояния надежды или, я бы сказал, от гарантированного обладания тем, что более всего любимо и желанно, в черное беспробудное отчаяние, может представить себе, в каком душевном смятении я тогда находился. Плоть моего больного ускользала из моих помертвевших рук; я поднял взгляд, полный безумия и ярости, чтобы проклясть своего создателя, и замертво повалился рядом с незнакомцем.

Затем я почувствовал, как он шевельнулся. До меня донесся его вздох. Я приподнял голову и заметил, что признаки жизни и здравомыслия проявляются в нем больше, чем ранее. Я обхватил его и прижал к своей груди. Это многозначительное движение, словно обладая гипнотической силой, пробудило его умирающие чувства. С моей помощью ему удалось сесть. Мое усердие творило чудеса. К счастью, эта чащоба находилась менее чем в полумиле от места моего обитания и являлась одним из тех мест, которые я безуспешно исследовал накануне. За час до захода солнца, поддерживая и направляя незнакомца, я вернул своего гостя на прежнее место жительства.

Он продолжал оставаться