Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Несмотря на страстное желание воспрепятствовать достижению цели приезда этих людей, я не пренебрег возможностью удовлетворить свое любопытство. Я сразу заметил, что неаполитанец был инквизитором4, и это обстоятельство сделало еще более мучительной неловкость Маргариты. Но преступления, находившиеся в ведении инквизиции, к этому времени стали столь многочисленными, по мере того как Церковь отнимала все больше власти у государства, что это обстоятельство мало помогло мне выработать столь желаемое суждение. С видом праздного любопытства я прямо спросил, что за преступление совершил человек, которого они разыскивают, и что за сила заставляет неаполитанского инквизитора преследовать по пятам такого обездоленного и больного человека, каким они его описывают, через Альпы чуть ли не к берегам Дуная? На это он мне грубо ответил, что, хотя и не вправе раскрыть цели своих поисков, ни в коей мере не уверен, что я не являюсь пособником и сообщником человека, которого он ищет; что же касается преступления, совершенного им, то оно не может быть названо — благоденствие всего христианского мира требует, чтобы преступник унес в могилу память о своих злодеяниях. В то время он посоветовал мне как следует поразмыслить над тем, что я делаю, пока я не пал жертвой мести суда, членом которого он являлся. На это я надменно ответил, что уже снизошел до того, чтобы отвергнуть его обвинение, и что лишь инквизитор может быть настолько глуп или дерзок, чтобы сомневаться в моей правдивости. Я добавил, что хорошо знаком с особенностями его суда, вызывающего отвращение у всего христианского мира, и что он заблуждается, если считает, что их омерзительное делопроизводство дает ему право безнаказанно преступать закон. Чиновники удалились за небольшую ограду перед моей хижиной, и я расслышал, как они советуются, не заключить ли меня под стражу, раз уж они не достигли основной цели своего приезда. Однако решительность моего поведения вызвала их почтение, а проявленное мной бесстрашие они сочли за признак невиновности. И через некоторое время они отбыли тем же путем, что и прибыли.

Я видел с порога хижины, как они спустились к берегу, и не без удовольствия отметил, что они сели в лодку и направились к противоположному берегу озера. Это зрелище на какое-то время полностью поглотило меня, а когда я повернулся к двери, то увидел, что моя возлюбленная Маргарита в слезах. Она попыталась скрыть от меня это обстоятельство. Я нежно взял ее за руку и, прижав к своей груди, принялся уговаривать не тревожиться.

— Ах, Реджинальд! — отвечала она. — Как я могу не тревожиться, когда вижу, что ты подвергаешься такой страшной опасности? Я надеялась, что, лишившись состояния и нашего положения и удалившись в эту уединенную, всеми забытую местность, мы, по крайней мере, обретем благодать нищих — безопасность и забвение, и это примиряло меня со всем тем, что мною утрачено. Что это за человек, что скрывается у нас столь таинственным образом? Что им совершено, если он так старательно пытается избежать наказания? Что тебя может связывать с этим человеком? И чем может закончиться столь опасное предприятие?

Я колебался. Я не знал, чем ответить на столь искреннюю тревогу. Горе и любовь Маргариты лишали меня сил. Она видела мое смущение и продолжала.

— Пойми меня правильно, возлюбленный мой! — сказала она. — Я не хочу вмешиваться в то, что ты предпочитаешь скрывать. Прости мне смятение, выразившееся в этих невольных вопросах. Я полностью доверяю тебе. Я скорее умру, чем стану вмешиваться в то, что ты хранишь в своем сердце. Поступай, как велит тебе твой разум, не обращая внимания на меня. Не сомневаюсь, что у тебя есть достаточно причин на то, чтобы сообщать то, что ты сообщаешь, и скрывать то, что скрываешь. Я лишь горюю из-за того, что нарушено наше уединенное и непритязательное спокойствие; но я решилась не беспокоить тебя своими тревогами и недобрыми предчувствиями. События сегодняшнего утра исторгли их из меня, но в будущем обещаю исправиться.

Эта сцена невероятно удручила меня. Мою жену обуревал страх, и мне было нечего ей сказать. Те слова утешения, которые возникали в моей голове, я не имел права высказать. Чем великодушнее она доверялась мне, тем более неблагородной и бессовестной казалась мне моя тайна. Однако я утешал себя мыслью о том, что труды мои продлятся недолго, а урожай будет изобильным. «Худшее теперь позади, — говорил я себе, — начало положено; семья моя уже пережила потрясение; я должен решительно двигаться дальше и закрыть глаза на преходящие неприятности, которые могут быть связаны с осуществлением моей задачи».

Глава III

Еще один источник тревог усугубит то смятение ума, в котором я уже пребывал. Незнакомец не появлялся. Судейские чиновники приезжали утром и отбыли около полудня; спустя два часа я отправился в лес на поиски своего гостя. Протяженность леса составляла несколько лиг, и в разных направлениях его пересекали тропинки. Тут и там в нем встречались пещеры, и он изобиловал густой растительностью — в некоторых местах раскидистые деревья, казалось, подпирали своими кронами облака, в других — кустарник был столь же непроходим, как и непроницаем для взгляда. Вступив в лес, я почему-то решил, что найти в нем незнакомца мне, знавшему здесь все укромные уголки, будет несложным делом; при своей слабости и болезненности он не мог уйти далеко. Но я ошибался. Я внимательно смотрел по сторонам, я оглядывал каждую ложбинку и каждый знакомый уголок, но не находил следов незнакомца. Все было покрыто такими густыми зарослями, что и на это ушло довольно много времени. Наконец я убедился, что в ближней части леса его не было.

Я остановился. Я сразу понял, что проведение поисков во всех направлениях потребует чуть ли не геракловых усилий. Звать его, пытаясь таким образом обнаружить его укрытие, тоже, вероятно, было бесполезно. К тому же я не знал имени, на которое он бы откликнулся; да и если мой собственный голос проник бы сквозь этот исполинский лабиринт листвы, то голос незнакомца, ослабевший с годами, а теперь, вероятно, и вообще едва слышимый от голода и усталости, вряд ли донесся бы до меня. К тому же мне был неизвестен источник сведений только что покинувших меня чиновников, и я не хотел подвергать своего гостя опасности, которая могла появиться вследствие такого способа поисков. Я даже не был уверен, хотя и видел, как их лодка отчалила от берега, что кто-нибудь из них