Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

разума, а затем грозившую уничтожить меня, мою жену и детей, заморив голодом. Моя душа раздиралась на дыбе неугасающего раскаяния, ибо по моей вине и глупости дети мои оказались лишены звания и отличий, предназначенных им по праву рождения, и погрузились в безвозвратную тьму забвения. Небо было свидетелем моих страданий и наконец милостиво изрекло: “Довольно!” Господь в Своей справедливости передал мне тайну превращения металлов, ибо я выстрадал больше, чем кто-либо другой, лишившись состояния. Никогда более я не паду так низко, ибо это падение разбило мне сердце, хотя и переменило мои суждения».

Потом мысли мои устремлялись к другой части оставленного незнакомцем наследства. С изумлением и любопытством я осматривал свои члены, все суставы и сухожилия своего организма. «Как! — восклицал я. — Эти органы, этот сложный, но хрупкий организм будет жить вечно! Ни одна болезнь не сможет обрушиться на него; он неподвластен никакой боли, он недоступен даже для грозной смерти! Вечная юность, вечная деятельность, вечная мужественность будут пребывать теперь со мной! Время не сможет вызвать во мне увядания, не добавит ни единой морщинки моему челу, не заставит поседеть ни единый волос! Этому телу было суждено умереть; эта плоть должна была превратиться в прах; законы разложения и смерти пропитывают каждый атом моего организма. Но надо мной эти законы природы не властны; вечное колесо вселенной начинает обращаться вспять; мне суждено победить фортуну и время!

Месяцы, годы, десятилетия, века! Все они для меня станут неразличимыми мгновениями. Я никогда не состарюсь; я навсегда останусь стоять на пороге бытия; сколько бы лет ни прошло, срок моей жизни не сократится. Я родился при Людовике ХII, теперь близок конец Франциска I — он отойдет к праотцам, а престол будет унаследован его сыном Генрихом6. Но что мне князья, короли и поколения людей? Возникновения и падения империй станут для меня явлением заурядным; через некоторое время само имя моей родины, Франции, исчезнет с лица земли и люди будут спорить о местонахождении Парижа так, как спорят сейчас о расположении Ниневии, Вавилона и Трои7. А я все еще буду молодым. Я буду водить за руку своих самых отдаленных потомков, руководить ими на их жизненном пути, а когда они будут стареть и умирать, я буду закрывать над ними крышку гроба и устремляться дальше».

Однако кое-что в этих размышлениях не совсем мне нравилось. Я подумал, что род людской представляется мне слишком незначительным. Я ощутил некоторое сомнение, осознав непреодолимую пропасть, разделяющую меня и все остальное человечество. Я почувствовал себя одиноким в мире. Неужто я должен жить без наперсника, без друга, без кого бы то ни было, с кем мог бы общаться на равных, с кем мог бы соразделять общность чувств, ощущений, надежд, желаний и опасений? И тут я ощутил не то чтобы желание, но некое омрачившее мою радость душевное влечение тоже быть подверженным смерти. Меня не смущало войти в круг бессмертных, но я не хотел оставаться единственным в своем роде. Не хотелось думать о том, какими обыденными покажутся переживания последних нескольких лет, которые с такой легкостью занимают собой мысли людей. Не нравилось омертвение сердца, которое, казалось, грозило. Я начал опасаться праздности и безразличия, того спокойного течения, которое должна была приобрести моя жизнь. Не утешала и мысль о том, что, по мере того как со сцены будет сходить один круг друзей, на его место будет приходить другой. Я ощущал, что человеческие симпатии и пристрастия не являются преходящими, и что невозможно любить по-настоящему, не отдаваясь этому чувству всей душой и сердцем, и что жизнь наша, такая, как она есть, неотделима от предмета нашей привязанности.

Еще тяжелее было вспомнить о жене и детях. Когда я впервые осознал, что в каком-то смысле они стали для меня ничем, я испытал чуть ли не муку. Как можно испытывать привязанность к чему-либо, если относишься к этому как к простой забаве и минутному развлечению. Впрочем, в этом я не совсем точен. Привычка гораздо сильнее любых теоретических рассуждений. Прошлое глубоко и неразрывно связало меня с членами моей семьи. Однако я чувствовал, что переживу их всех. Один за другим они умрут и оставят меня в одиночестве. Неиссякающие слезы страданий я буду лить на их могилы. И в этих могилах будет погребено мое сердце. Никогда-никогда, сколько бы ни прошло бессчетных лет вечности, я не испытаю новой привязанности. Лишь в благодатное время заблуждений и счастья, способствующее развитию страстей, когда я ощущал себя обычным смертным, я был способен на соразделение чувств и сердечные порывы. Но теперь, став бессмертным, как я могу надеяться на то, что когда-либо испытаю серьезную, возвышающую и всепоглощающую страсть к существу мимолетному!

Когда первая буря мыслей и ощущений миновала, я начал, как свойственно всем, занимающимся поисками иллюзорного счастья, более последовательно и подробно рисовать себе то, что должен буду совершить в первую очередь. Прежде всего я вернусь во Францию, мою обожаемую родину, обитель моих предков, анналы которой украшены ими, чьи долины лицезрели их героические подвиги и в чьей земле покоится их прах. Я любил Францию всем сердцем; в своей младенческой речи я пользовался ее языком; ее национальные традиции и обычаи пропитали всю мою суть и не могли быть искоренены; каждого француза я воспринимал как своего брата. Вследствие изгнания это пристрастие еще сильнее опутало мое сердце своими щупальцами. Тогда я не думал, что навсегда ограничу места своего пребывания Францией. Человек, который, подобно Мельхиседеку8, «не имеет ни начала дней, ни конца жизни», может в равной степени считать себя «без отца, без матери, без родословия». Но при любых обстоятельствах я прежде всего устрою своих детей, которые были лишены присущих моему званию привилегий. Я поселюсь там с ними и буду жить до тех пор, пока они не умрут, пока не прервется дыхание восхитительной спутницы последних семнадцати лет моей жизни. Я немедленно выкуплю владения своих предков, столь плачевно потерянные. С триумфом и великолепием возвратится изгнанник после семи лет отсутствия. Я вернусь ко двору своего старого покровителя и друга, доблестного Франциска, и передам ему своего мальчика, будущего представителя моей семьи, который уже на год старше меня, сражавшегося на поле славы. Даже будучи изгнанником, я продолжал следить за судьбой Франции. Год тысяча пятьсот сорок четвертый стал памятным и замечательным годом в ее истории. Нескончаемая вражда между Франциском и императором два года тому назад9 привела к новой яростной вспышке. Весной же года,