Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

приобретение своего богатства еще перед кем-либо, кроме своей семьи. Мне хорошо было известно, что Маргарита не получает писем из Франции, следовательно, она не имела возможности проверить или опровергнуть мой второй обман. Но эта история не могла быть поведана французским дворянам без того, чтобы тут же не подвергнуться соотнесению с известными фактами и далее не быть расследованной на месте, о котором шла речь. Я хорошо знал, что и сама Маргарита с недоверием отнеслась к моим объяснениям о якобы оставленном мне незнакомцем наследстве; чего же мне было ожидать от беспристрастных слушателей? Возможно, они не обладали ее здравомыслием и трезвостью суждений, но они были лишены и ее доброты и участия, которые заставляли ее верить всем моим утверждениям. Большинство людей испытывают злорадное удовольствие, когда им удается разоблачить лицемерные претензии, унизить докучливое превосходство, мешающее достижению их собственных целей, и уничтожить соперника, способного поспорить с ними за желанную награду.

Мои обрывочные и рассеянные мысли все еще вертелись вокруг этого предмета, когда пополудни того же дня, после ухода Колиньи, меня отвлекло от них внезапное появление моего сына. Он поспешно открыл дверь, вошел и, нетерпеливо притворив ее за собой, направился прямо ко мне. Затем он остановился и отворотился в сторону, но я успел заметить, как лицо его покрылось пунцовой краской, как у человека, которого душат. Далее все его тело начало сотрясаться от целого потока слез, что довольно доказывало, что все его чувства подверглись какому-то необычному потрясению. Я до глубины души был встревожен увиденным и, последовав за ним в другой конец комнаты, куда он отошел, в самых нежных выражениях начал успокаивать его, одновременно с чувством искреннего беспокойства допытываясь о причине его горя.

Глава VII

— Cядьте, сударь, сядьте! — оборвал он меня. — Прошу вас, не следуйте за мной, но сядьте!

Он вел себя прямодушно, не скрывая всей серьезности сложившихся обстоятельств. Машинально и не отдавая себе отчета в том, что делаю, я последовал его указанию. Он подошел ближе.

— У меня не было времени на то, чтобы уяснить и облечь все в слова, — добавил он. — Но скажите, являюсь ли я сыном честного человека или негодяя?

Он заметил, что я потрясен неожиданной грубостью вопроса.

— Прости меня, отец! Я всегда был любящим и послушным сыном, всегда относился к тебе как к глашатаю истины и образцу для подражания. Но мне нанесено оскорбление! Ты никогда не учил меня сносить оскорбления!

— И в силу этого оскорбления ты считаешь себя вправе являться домой и оскорблять того, к кому обязан проявлять лишь почтение и уважение? — осведомился я со строгостью, которую редкий отец не проявил бы при подобных обстоятельствах.

— Остановитесь, сударь! Прежде чем требовать почтения, вы должны доказать свое право на него и смыть с себя ту клевету, которая пока над вами довлеет.

— Дерзкий, самонадеянный мальчишка! Так знай же, не тебе учить меня моим обязанностям, и я не намерен отвечать на столь грубые вопросы! Пушок едва покрыл твои щеки школяра, а ты уже позабыл приличия и позволяешь себе насмехаться над собственным отцом?

При этих словах глаза Шарля заблестели.

— Вы правы, сударь! Мне приятно видеть, как у вас вскипает кровь в ответ на мои страстные излияния. Ваша речь — речь невинности. Но воистину чем невиннее и благороднее вы окажетесь, тем с большей готовностью простите мне мое негодование.

— Не знаю. Мой нрав не таков, чтобы сносить грубость от собственного сына. К тому же я не думаю, что подобное поведение может сделать тебе честь, чем бы оно ни было вызвано. Скажи мне, однако, что за оскорбление было нанесено тебе, что оно так глубоко тебя потрясло?

— Сегодня днем я отправился на теннисную площадку неподалеку от реки и сыграл несколько партий с молодым графом Лютманном. Пока мы играли, подошел мой соотечественник шевалье Дюпон. Все говорят о дерзости его характера, и по неизвестной причине особую неприязнь он испытывает ко мне. Между нами возник пустячный спор. Постепенно мы начали горячиться. Он стал угрожать мне, я был возмущен этим, но он с горячностью ответил, что сыну авантюриста и шулера здесь не место и что он позаботится о том, чтобы я больше не был допущен ко двору. Я попытался ударить его, но мне воспрепятствовали; а теперь я понял, что поношения его вызваны нашим внезапным и необъяснимым обогащением. По мере того как шло время, я начал более отчетливо обдумывать эти голословные обвинения и понял, что силой их не устранишь. Я также осознал, что, несмотря на свое опьянение непривычной пышностью, в которую погрузился, я должен был обратить внимание на то, что природа этих обстоятельств требует объяснений. Я привык почтительно относиться к своим родителям и безоговорочно верить их мудрости и прямоте, поэтому с молчаливой покорностью встретил переворот, происшедший с нашим состоянием. Но более я не удовлетворюсь этой безучастностью.

К вам, сударь, обращаюсь я за разъяснениями. Отправьте меня обратно к дерзкому юнцу и его товарищам с простым и исчерпывающим объяснением, чтобы навсегда утихли их варварские насмешки и упреки. Пусть сегодня же вечером выяснится, кто из нас двоих более достоин быть изгнанным из честного общества. Надеюсь, я не настолько лишился достоинства в глазах наших общих друзей, чтобы они не присоединились ко мне и не вынудили этого невоспитанного невежду забрать свои обвинения.

— Шарль, ты слишком горяч и порывист!..

— Слишком горяч, сударь! Когда я слышу, как моего отца осыпают самыми грязными оскорблениями?

— Ты молод и не сможешь должным образом разрешить столь серьезное дело — предоставь его мне!

— Прости меня, отец мой! Хотя повторенные мною эпитеты относились к тебе, все во мне восставало против того, чтобы нанести тебе обиду. Я должен немедля вернуться назад и восстановить справедливость. Настал момент, который в какой-то мере закалит мой характер и сделает его отважным и решительным; и я не могу уклониться от обязанностей, накладываемых им на меня. Лишь скажи мне, что мне следует ответить. Снабди меня ясным и недвусмысленным объяснением того, что было выдвинуто против нас Дюпоном, и я довершу остальное.

— Я вижу, сын мой, как ты взволнован, и я доверюсь тебе!

Он схватил меня за руку, жадно уставился в мое лицо, готовясь впитать каждое слово, которое я пророню.

— Сегодня утром меня посетил цвет французского дворянства — Гаспар де Колиньи. В откровенной и дружеской беседе он сообщил мне о том же затруднении, которым так жестоко оскорбил тебя Дюпон. Как раз сейчас, когда