Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Как тяжело навеки покидать семью, скрепленную такою любовью и нежностью, как наша! Вспомни, как глубоко я сочувствовал тебе и в Париже, и в Швейцарии, и в Констансе! И хотя теперь ты порвал связывавшие нас узы, до сей поры ни у одного сына не было больших оснований испытывать благодарность к собственному отцу. Ты и моя мать сделали меня таким, каков я есть, но, как бы ни были дороги мне эти воспоминания, я должен войти в неведомый мир. Я всегда буду лелеять в памяти то, каким запомнил тебя в этот последний период своей жизни!

Я оставляю своих сестер и мать не прощаясь. Прощание станет лишь болезненным и бесплодным дополнением к тому, что должны научиться сносить обе стороны. Дражайшая, восхитительная, бесподобная моя защитница и подруга юных лет! Все мои помыслы навеки будут связаны с вами, вам будут посвящены мои молитвы! А вы, сударь, укравший у них сына и брата, потрудитесь со всем тщанием возместить им утрату, которую, я не сомневаюсь, они примут с горечью! Но я бессилен что-либо для них сделать. Я могу лишь броситься в объятия нищеты — таков мой долг. Но, исполняя его, я вынужден расстаться с ними, несомненно не обремененными никакой виной и заслуживающими больших благ, чем я когда-либо смогу преподнести им! Прощайте!

Сказав это, он бросился в мои объятия, и я ощутил всю муку прощальной ласки.

Глава VIII

В течение некоторого времени я не мог поверить в то, что его не стало. Отходя ко сну, я испытывал нестерпимое желание, чтобы Шарль пожал мне руку и пожелал спокойного отдыха, — в печали и одиночестве я уснул в своей комнате. Когда на следующее утро я вошел в столовую, меня не встретил там Шарль взглядом любви и повиновения, а позолота и украшения апартаментов могли меня утешить не более, чем сырость и копоть подземелья. Я лелеял надежду на его возвращение. Я знал, как нежно он привязан к своей матери и сестрам; я был полностью уверен, что его любовь ко мне, ставшая для него постоянной привычкой, не может быть без остатка искоренена из его сердца. Я не стал сообщать о нем в своих письмах в Констанс, — перо замирало и начинало дрожать в моих руках, когда я думал о нем, — я не мог ни сделать вида, что он продолжает оставаться со мной, ни объявить о катастрофе. Письма Маргариты я распечатывал со все возрастающим смятением. Обнаружив, что Шарль не возвращается ко мне, я начал уповать, что какое-либо изменение его невероятного решения направит его в Констанс. Напрасные надежды! Ни через каких посредников — ниоткуда ко мне не поступало сведений о моем сыне!

Насколько невероятным было это обстоятельство! Чтобы юноша, не достигший семнадцатилетнего возраста, мгновенно осознал и тут же осуществил необходимость бегства от родителей и семьи! Чтобы он оставил свои упования, привязанности, состояние! Чтобы он отказался от малейшей помощи и обеспечения, вступая на широкую арену жизни! «О Шарль! — восклицал я. — Воистину ты необыкновенный и восхитительный юноша! Однако устоишь ли ты против всех искушений и сложностей мира? Сможешь ли ты в свои нежные годы противостоять его злу, безразличию и оскорблениям? Как редко заслуги ценятся по до-стоинству! Как часто они преображаются в дрожь негодования под воздействием встречаемых насмешек и варварства, при виде глупости и порока, которые превозносятся и именуются наставниками и властителями! Сын мой, мой сын! Что тебе суждено? Неужто твоей незрелой плоти предназначено погибнуть от голода в бесплодных пустынях под беспощадными небесами? Не подкосятся ли под тобой ноги и не умрешь ли ты в час горького разочарования и безутешного одиночества? Не станешь ли ты ради куска хлеба рабом какого-нибудь своевольного тирана? Сколь благородна ни была бы твоя натура, сможет ли она уберечь тебя от снова и снова повторяющихся искушений? В какой ты пустился мир! Мир, о котором тебе известно так же мало, как бедной, испуганной душе умирающего о таинственной и непроницаемой бездне вечности! О бессердечный отец, обрекший своего единственного сына на столь жестокий выбор! С меньшей болью и мукой в сердце я проводил бы его бесчувственные останки в могилу. Как ни ужасна подобная разлука, по крайней мере смятенная душа оставшегося в живых со временем обретает покой. Могильная тишина мертва и не может питать коварные замыслы. В ней заканчиваются все наши надежды, и мы теряем восприимчивость к боли, преследованиям, оскорблениям и мучениям. Но сколько бы ни прошло лет, ничто не умерит моей тревоги о Шарле, скитающемся по земному шару без защитника, советчика и каких-либо средств к существованию! Пребывая в покое и благоденствии, я не смогу наслаждаться ими, ибо мой беззащитный сын в это мгновение может мучиться на дне нищеты. Если же я сам буду подавлен и страдать, мысли о его судьбе безмерно усугубят мои собственные несчастья. И что мне сказать о нем, вернувшись в Констанс? Если бы он умер, это было бы естественным горем; каким бы великим оно ни было, время, без сомнения, умерило бы его и ослабило. Но что теперь я смогу рассказать о нем его безутешной матери и потрясенным сестрам? Как мне поднять голову в их присутствии или встретить их укоризненный взгляд?»

В момент ухода Шарля и сразу после него мне пришла мысль вернуть его силой. Ведь, согласно обычаям, он находился еще в крайне юном возрасте, нуждающемся в опеке, и не был готов к тому, чтобы самостоятельно избирать образ действий. Но я бы никогда не смог прибегнуть к этой мере, как бы глубоко я ни переживал разразившуюся катастрофу. Проступок, подобный этому, был бы по сути своей противен урокам благородства и чести, усвоенным мною с детства. Возможно, существуют обстоятельства, когда подобное ограничение, накладываемое отцом, оказывается благотворным. Но в данном случае решающее значение имело то, что стало причиной ухода Шарля. Какое имел я право приковывать его к бесчестию? Весь дух его воспитания должен был породить в нем те чувства, которыми он теперь руководствовался. Да и удержи я его ненадолго, найдется ли на земле такой караул, который смог бы в дальнейшем воспрепятствовать исполнению желания, столь решительно принятого его душой? А и найдись он, не надломило бы это его дух, не лишило бы его мужества и сил, не превратило бы в хнычущее создание, безжизненное подобие того выдающегося героя, в которого я мечтал его