Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

не может быть возвышенной натурой. Выходя за тебя замуж, я думала, что соединяюсь с благородным человеком, рыцарем и воином, который с отвращением отвернется от всего малодушного и низкого. Я жила с тобой долго и счастливо. Я видела твои недостатки и замечала твое недомыслие. Я взирала на них не безучастно, но пыталась, и даже с некоторым успехом, забывать и прощать их; они не порочили и не разрушали основы чести. Но со временем ты полностью переменился. Вместо воина ты оказался прожектером и алхимиком, бесчувственным смертным, роющимся в пепле атанара в себялюбивых и своекорыстных интересах. Здесь наступает конец всякому врожденному благородству и подлинному великодушию. Ты не можешь быть откровенным, ибо все твои деяния покрыты тайной и тьмой. Ты не можешь иметь друзей, ибо смертные не могут соучаствовать в твоих размышлениях и переживаниях. Благородная душа, Реджинальд, черпает радость в равенстве со своими товарищами и собратьями. И если ей будут предложены определенные тайные привилегии, она отвергнет их. Равенство — это основа любого настоящего сердечного сообщества. Высокопоставленное лицо не живет в равных условиях со всем остальным родом человеческим; но его душа не чужда наслаждений, ибо он имеет равных себе. Как несчастен бедняга, да будет мне позволено сказать — чудовище, не имеющий себе равных: он оглядывается вокруг и нигде на свете не может найти себе брата; он наделен признаками, не свойственными ни одному другому живому существу, а потому он навеки лишен какой-либо сердечности и доверия, он никогда не сможет открыться и влачит одинокую, безрадостную жизнь заключенного в темнице из изумрудов и рубинов! Как несчастен этот бедняга; как слаб и низок человек, добровольно обрекающий себя на такие законы существования!

В этой речи Маргариты я различил трезвую мудрость и рассудительность, которыми во все времена были отмечены наши отношения. Но я не был склонен соглашаться с ее взглядами на будущее. Я полагал, что они окрашены в мрачные тона вследствие прискорбного состояния ее здоровья. Но в действительности я не мог не согласиться с тем, что полученная мною привилегия стала источником многих домашних несчастий. Я бы охотно отказался от всего полученного от незнакомца и вернулся бы к тому положению, в котором его пагубные дары застали меня. Он лишил меня сына, он разрушил мир моей семьи, он подорвал спокойствие и здоровье спутницы моей жизни. Эти несчастья тяжелым, непереносимым грузом сдавливали мне сердце. Но так ли это непоправимо, как утверждала Маргарита, или все можно было изменить и я мог вернуться к домашним радостям, которыми наслаждался ранее; менее всего опасался я тех внешних бед, которые с таким чувством пророчила мне жена. Я не мог поверить, что мне предстоит столкнуться с целым полчищем внешних противников, не мог я представить себе и того, что какие-либо привходящие козни не могут быть остановлены властью золота. Этими соображениями я поделился со своей возлюбленной супругой и, настаивая на них, попытался развеять те мрачные предчувствия, преобладание которых, по моему разумению, столь сильно вредило состоянию ее здоровья. Особенно настаивал я на еще одном обстоятельстве — а именно на свойствах переданной мне тайны.

— Я восхищаюсь твоей рассудительностью и проницательностью, Маргарита, — сказал я, — проявленными в догадке об источнике моего богатства. Я восхищаюсь твоей щепетильностью, сказавшейся в том, что ты не стала настаивать на подтверждении ее справедливости. Могу сказать лишь одно по этому поводу. Это тайна, и те же причины, какими бы они ни были, которые требуют от меня ее неукоснительного соблюдения, обязывают тебя относиться к ней с должным уважением. Те же самые несчастья, которые я могу навлечь на себя своим безрассудством, могут в равной мере обрушиться на меня в силу какой-либо твоей оплошности или просчета. Поэтому самым серьезным и твердым образом я заклинаю тебя: в какие бы беды в дальнейшем я ни попал, какие бы опасности мне ни грозили, не говори ни слова на эту тему; а поскольку я являюсь избранным хранителем этой тайны и лишь я определенно знаком с ее природой, в вопросе нашего преуспевания ты доверишься мне.

Маргарита выразила согласие вести себя в соответствии с моим пожеланием.

Вечер, последовавший за этим объяснением, оказался исключительно утешительным и благодатным для меня. Я сбросил с плеч огромный и тяжелый груз. Я был знаком с этим особым, не похожим ни на что удовольствием, порождаемым решительным выполнением своего долга. Внутренняя умиротворенность, которую я ощущал, все озаряла радостными живительными лучами. Примирившись с собой, я преисполнился светлыми и бодрыми мечтами о будущем. Мой ум упрямо отгонял от себя темные отвратительные предвестия. Я доверился и препоручил руководство своей жизнью, насколько это было возможно, опытному лоцману, с помощью которого я если и не избежал все подводные камни и стремнины жизни, то, по крайней мере, миновал их с относительно малыми потерями. Поэтому мне казалось, что мои домашние радости возродились и восторги моих лучших лет вновь вернулись в благоприятное русло. Не так было с Маргаритой. Она проявляла мягкость, нежность и ласку. Она избавилась от неудовольствия и укоризны по отношению ко мне. Она пыталась справиться со своей печалью и забыть раны, оказавшиеся столь роковыми для всех ее упований. Но все ее попытки были тщетны. Глубокое уныние царило в ее душе, и великодушная нежность, пронизывавшая ее поведение, не могла скрыть от меня того, что на самом деле творилось в ее сердце.

В это время мы обсудили план наших будущих действий. Маргарита жарко настаивала на том, чтобы покинуть Констанс, да и у меня мысль о перемене обстановки не вызывала возражений. Хотя я и не слишком доверялся недобрым предчувствиям жены, но полагал, что перемена обстановки существенно поможет восстановлению ее здоровья и душевного покоя. Мы обсудили несколько городов Италии как возможное место нашего будущего проживания и решили отправиться туда на следующий же день. Мечта о переезде во Францию, которую я лелеял в последнее время, более меня не привлекала. Эта мысль была плодом легкомысленного и непостоянного благополучия. Целью ее являлось восстановление семейной чести и возвышение моего сына. Но теперь сын мой исчез, жена томилась от тоски и недуга, дом был преисполнен печалью. То было не время для празднеств и побед. Если я и сохранял надежду на осуществление своих замыслов, порожденных буйной фантазией, то понимал, что для назначенного им времени должен миновать период более умеренного существования.

В это время в моей душе произошел весьма знаменательный переворот, но события, немедленно последовавшие за ним, помешали мне удостовериться в его постоянных