Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

одного из таких людей? Как будет воистину тягостно, если отказывающийся идти на компромисс с толпой и оправдываться перед низменными вымыслами грязных умов, этим своим поведением не завоюет дружбу и симпатию тех, чьей приязнью ему было бы приятнее всего обладать.

У невинного человека, оказавшегося волею обстоятельств под грузом самых тяжких подозрений, всегда мало друзей. Вряд ли он может ожидать сочувствия и оправдания от других. Мне следовало бы знать, что, лишь заметив и ощутив в человеке тысячи добродетелей, к собранным против него уликам отнесутся как к пустому звуку.

Итак, следовательно, все мои упования исчерпываются Монлюком? Он не считает меня невиновным? В моем лице, голосе, образе мыслей не узнает брата, человека, столь же неспособного на все бесчестное и низкое, как и он сам? Что ж, пусть будет так! По вашему совету я удовлетворюсь сознанием собственной невиновности. Я, француз, потомок древнего рода, многолетний изгнанник и жертва превратностей судьбы, но во все времена осознававший чистоту собственных помыслов и честность поступков, не поддамся этой последней измене и окончательному отказу в справедливости!

— Граф де Сен-Леон! Ваши слова полны благородства. Какое бы решение я теперь ни принял, оно оставит у меня в душе неприятный осадок. Предположим, что как частное лицо я могу взять вас на поруки и позабыть обо всех неблагоприятных обстоятельствах вашего дела. Но вам следует помнить, что я здесь должностное лицо и только как должностное лицо могу оказать вам содействие. Находясь в таком положении, я вынужден противостоять порывам романтической доверчивости и не делать ничего такого, в чем позднее не смогу дать ясный и внятный отчет.

Давайте расстанемся иначе. В настоящий момент мы озабочены не тем, чтобы вы оправдались перед миром. Сейчас вам необходимо лишь предоставить мне достаточные основания, чтобы я оправданно для себя мог выступить в вашу защиту. Расскажите мне подробности вашего дела, если хотите с глазу на глаз, но всеобъемлюще и без утаек. Я не злоупотреблю вашим доверием. Я не стану разглашать узнанное от вас без вашего на то одобрения. Только дайте мне основания действовать, руководствуясь не только чувствами, но тем, что по своей природе может быть передано словами от одного к другому. Вы призываете меня принять определенные меры, так дайте же мне возможность оценить их уместность.

Вы заблуждаетесь, когда считаете выдвинутые против вас улики малозначительными. То, что вы настаиваете на своем неведении или отказываетесь назвать родину, связи и даже само имя незнакомца, которого вы столь тщательно скрывали, — не малое обстоятельство. Еще более необъяснимым является исчезновение его тела. Какое правдоподобное объяснение я могу приписать этому, если не преступного свойства? Но самым необъяснимым является ваше внезапное обогащение, последовавшее сразу за исчезновением указанного лица. На этот красноречивый и вопиющий факт люди не смогут закрыть глаза, даже если бы и захотели. Цепочка взаимосвязанных событий, последовательно развивающихся от звена к звену, является критерием виновности и одновременно гарантом репутации. Ваш случай с трудом может быть истолкован двояко: если допустить, что вами совершено преступление, все становится легко объяснимым; при любых других допущениях все представляется объятым непроницаемой тайной. Уравновесьте положение, предоставьте мне факты, которые сделают вашу невиновность не менее вероятной, чем вину, и, испытывая симпатию к вам и вашей семье, а также учитывая презумпцию невиновности, когда обстоятельства выглядят сомнительными, я с радостью протяну вам руку дружбы!

— На какое несчастье я обречен! — воскликнул я. — Ваше предложение гуманно и великодушно, но я вынужден отказаться от него! Я нахожусь в плачевном положении: подробностей происшедшего не вправе передать, ибо я связан словом, но, сообщи я их, вы не сочли бы их бесчестными. Пусть я стану жертвой бесславия и объектом ненависти себе подобных — я смогу вынести несчастья и страдания, но то, что вы от меня требуете, никогда не сможет быть доверено ни одному человеку!

— Как вам угодно, — ответил Монлюк. — Тайны усопшего должны храниться и после его смерти, но, думаю, лишь преступные тайны несут гибель своему хранителю, а тайны негодяя хранить никто не обязан. Далее, позвольте мне сказать, что, каким бы высшим чувством чести вы ни руководствовались в данный момент, состояние, которым вы обладаете, принадлежит вам и вы вправе развеять или сохранить окутывающую его тайну. Однако я зашел уже далее, чем это подобает и приличествует, а потому разговор наш должен быть завершен.

— Монлюк, — вскричал я, — я повинуюсь! Каким бы суровым ни было ваше решение, какими бы болезненными и прискорбными ни оказались его последствия, я признаю, что этого требует ваш долг. Я смиряюсь и более не буду сопротивляться. Единственное, что я хотел бы просить у вас, так это чтобы вы воспользовались вашим влиянием и добились для меня свиданий с моей семьей. Тогда труды сегодняшнего дня я буду вспоминать с чувством уважения к вам и горьким сожалением, что не смог соответствовать вашим требованиям. Я с радостью буду помнить, что обязан кое-чем великодушию Монлюка.

— Невероятное упрямство! — с изумлением и в растерянности воскликнул мой посетитель. — Что мне остается думать? Как будет выглядеть ваш образ в анналах моей памяти? Ваше молчание свидетельствует о вашей виновности, и как мне заглушить это свидетельство? Однако мужественность вашего поведения и неясные мне самому чувства, которые это поведение пробуждает в моей душе, будут убеждать меня в вашей невиновности. К чему вы оставляете меня в плену столь противоречивых мыслей? Даже если бы все, обладающие такой же организацией, как я, поддались вашему магнетизму невиновности, совестливости и бесхитростных доводов рассудка, и то здравый смысл вынудил бы их отнестись к вам как к преступнику. Однако заверяю вас, что я с радостью сделаю все что смогу. Я не властен освободить вас из тюрьмы, но непременно добьюсь смягчения наказания, о котором вы просите. Прощайте!

Этим завершился мой разговор с Монлюком. Я понял, что репутация моя погублена безвозвратно. Пока речь шла лишь о надменном, высокомерном, дерзком и бесчувственном магистрате, я льстил себя надеждой, что тяжесть сделанных выводов может быть приписана его личному несовершенству. Но Монлюк был полной его противоположностью. Он был столь же благороден и отважен, сколь магистрат груб и ограничен. Желание Монлюка освободить меня проявлялось не менее ясно, чем стремление магистрата заточить в тюрьму. И тем не менее мой соотечественник пришел к тем же выводам, и это переживалось мною куда более горестно в силу благородства, доброты, бесстрашия и других достоинств человека, который эти выводы сделал. Добродетель и порок, утонченность и варварство, объединившись, ополчились