Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

следить за надежной охраной заключенных. Таков уговор между мной и моим господином. Когда я беру ключи, тем самым я подтверждаю свою верность уговору, а благородство поведения моего господина по отношению ко мне, выразившееся в том, что из заключенного он сделал меня свободным слугой, вдвойне укрепляет мою верность. Я скорее дам разорвать себя на части, чем не оправдаю этого доверия. Вы можете проявить щедрость к безобидному незнакомцу, у вас есть основания быть щедрым по отношению к любимому человеку, но если вы осыплете меня благодеяниями лишь за то, что я стану негодяем, единственное могу сказать — быть объектом такой милости недостойно.

Сказав это, он покинул меня, уклонившись от дальнейшего разговора. Хотя я и обладал значительным знанием мира, состоявшийся между нами разговор поразил меня и преисполнил удивлением. Я выяснил, что власть денег имеет границы, о чем ранее я ни в малейшей мере не догадывался. Я считал, что ничто, кроме выдающейся решительности и самоотверженности, не может заставить человека противостоять притягательности богатства, я даже слышал, хотя не слишком в это верил, что у каждого человека есть своя цена и если есть возможность неограниченно увеличивать размеры взятки, то вероятность проигрыша исключена. И все же нашелся нищий, на которого действие этого закона не распространялось. Он не испытывал тех соблазнов, которые так часто развращают наисовершеннейших, превращая добродетель в самое бесстыдное распутство. Он не прикладывал никаких усилий к тому, чтобы быть честным, и выказывал чувства, которые сделали бы честь самой блистательной личности, даже не осознавая их величия. Увиденное мною заставило меня задуматься еще об одной редкой черте, которую я различил в нем. При всей его поразительной, я бы сказал, благородной честности (ибо что, как не естественное величие, является критерием благородства) он был лишен образования и интеллектуального совершенства, а также всех тех изысканных чувств, которые отличают человека от варвара. Он спокойно шел по пути обычной жизни, не стремясь ни к мудрости, ни к величию, ни к восхвалениям толпы, ни к тому, чтобы стать благодетелем еще не рожденных потомков. Даже царям пришлось бы расписаться в превосходстве над собой этого человека. Но должен ли он был считаться образцом, к которому следовало стремиться каждому человеку? О нет!

Но более всего этот разговор убедил меня в том, в чем признаюсь только теперь, что в помощники и соучастники себе я должен искать мошенников и остерегаться честных людей. Никто не мог стать моим помощником до тех пор, пока он не доказал себя недостойным честного и справедливого общества. Я должен был искать себе друга среди таких людей, чья душа таяла в предвкушении взятки, которых деньги могли склонить ко всему ненавистному для их совести. Честь и благородство в своем самом утонченном виде в лице Монлюка и самом примитивном в лице арапа отказали мне. Трудно представить себе большие боль и унижение, чем те, которые я испытал при этой мысли.

Однако времени на эти размышления у меня не было. Через несколько минут в мою камеру вошел настоятель тюрьмы в сопровождении арапа, которого я пытался склонить помочь мне в бегстве. В самых резких выражениях настоятель принялся укорять меня за то, что я пытался склонить его слугу к нарушению долга, и осведомился, какую радость и удовлетворение человек может черпать в жизни, если не может положиться на своих работников. На это я твердо ответил, что не стану обсуждать, что правильно, что неправильно, с тюремщиком, что он может не сомневаться — я все переверну вверх дном, но обрету свободу и что его дело — охранять меня, если получится, а не оскорблять. После чего я потребовал, чтобы он меня покинул.

— Какой смысл вам так горячиться? — откликнулся настоятель. — Если вы думаете, что я не имею права с вами разговаривать, то я знаю свои права — я помещу вас в карцер и закую в кандалы.

Я повернулся к нему спиной.

— Как же ты додумался пойти и предать меня? — осведомился я у арапа. —

Я думал о тебе лучше. Отказавшись услужить, мог хотя бы не причинять вреда мне.

— Я выполнил лишь свой долг, сударь. Я не хотел причинить вам вред, но в мои обязанности входит не только самому блюсти интересы моего господина, но и следить за тем, чтобы ему не был нанесен урон никем другим. Если бы я не предупредил его, возможно, вам бы больше повезло с другим надзирателем, которого вы попытались бы подкупить.

— Уверяю вас, мосье, — вмешался настоятель, — в ваших интересах побеседовать со мной, а не с моим слугой. Вы говорите, что намерены добиться свободы. Если это так и этому предстоит случиться, кто, как не я, имеет больше всех прав воспользоваться вашей решимостью?

Глаза мои тут же раскрылись. Я увидел, что передо мной негодяй, не способный противостоять соблазну взятки, тот самый друг, в содействии которого я нуждался.

— Я не удивляюсь, — продолжил он, — что вы предпочли обратиться к одному из моих слуг. Вы, вероятно, сочли, что его честь можно купить за более дешевую цену. Однако лично мое намерение заключается в том, чтобы ни один человек не покинул этих стен, не обогатив меня. Если ваш побег неотвратим, давайте посмотрим, что вы можете предложить мне за него.

— Дорогой господин, — перебил его арап, — конечно же вы не станете выслушивать предложения этого джентльмена. Если я отказался изменить своему долгу, то уж конечно вы не сможете изменить своему!

— Придержи свой язык, болван! — ответил его господин. — Разве ты не видишь, что мосье намерен бежать? Я знаю, что он богат. Хоть ты и отверг взятку, я знаю, что твои сотоварищи так не поступят. Значит, рано или поздно это произойдет, что бы я ни предпринимал, а стало быть, нет ничего дурного в том, что я помогу совершиться тому, чему не в силах воспрепятствовать.

Моральные доводы такого рода казались вполне уместными для тюремщика. Мы уже достаточно продвинулись в обсуждении условий нашего договора, когда хранитель тюрьмы перебил меня:

— Однако, мосье, обратите внимание, что это дело требует предосторожностей. Все, что происходит между мной и вами, должно храниться в тайне. О вашем побеге станет известно, и это вызовет разные толки, так что вам следует запастись доверенным лицом, чтобы вина не пала на меня. Поэтому вам придется взять с собой моего арапа, чтобы его побег дал основания обвинять во всем его.

— О, молю вас, господин, — промолвил арап, — не