Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Изумление и потрясение, которыми так неожиданно кончилось мое предприятие, привели меня в неописуемую ярость. Я более был не в состоянии сдерживать свой гнев и, прежде чем сообразил, что я делаю, сбил с ног двоих своих проводников и ринулся вверх по лестнице, по которой мы только что спустились. Однако третьему стражнику удалось перехватить меня, и, пока мы боролись, ему на помощь подоспели двое других. Они надели на меня кандалы и приковали к стене, после чего я остался в кромешной тьме.

Тело мое болело от ссадин, полученных во время схватки, но что было бесконечно хуже — все мои надежды на свободу, в которых я уверился, рухнули и развеялись. В этот момент меня ждали Маргарита с детьми. Час за часом им предстоит пребывать в бесплодном ожидании. Чем они объяснят мое отсутствие? Чему я сам должен был приписать свою неудачу? В этот момент все мои упования низверглись в самую мрачную бездну — на что мне оставалось рассчитывать в будущем? Неужто везде, где власть денег казалась непоколебимой, они будут оказываться бесполезными? Чем была вызвана настоящая катастрофа и в чем причины грубого обращения со мной? Неужто настоятель тюрьмы был разоблачен и лишился места? Неужто арап пошел и донес на него? Тысячи догадок бродили в моей голове относительно того, что могло случиться, но ни на одной из них я не мог остановиться.

Полный ярости и безутешных размышлений, я пробыл в таком состоянии двенадцать часов, пока главный тюремщик не вошел в мою темницу. Я с изумлением воззрился на него — пелена спала, и я начал догадываться о решении загадки.

— Вы на свободе? — негодующе воскликнул я. — Тогда почему я здесь?

— Вы здесь по моему распоряжению.

— Презренный негодяй! — вскричал я. — Разве вы не обещали мне свободу? Разве вы не получили плату за нее? Как вы смеете являться мне на глаза? — Говоря это, я потрясал цепями, сжимал кулаки и дрожал от ярости и возмущения.

— Если вы не успокоитесь и не будете вести себя разумно, — ответил тот, — я оставлю вас на волю Провидения и более не вернусь.

Ничто так не удивляет в состоянии сильнейшего духовного возбуждения, как та скорость, с которой одна мысль сменяет другую. Кажется, в такие мгновения то, на что обычно требуются часы, решается в течение нескольких минут. Я ощутил, каким презренным рабом становится человек, когда он полностью оказывается в руках другого. Негодяй, стоявший передо мной, был лишен человеческих чувств более чем кто-либо, виденный мною ранее. И тем не менее я находился в его власти и вынужден был подчиняться его желаниям. Он мог

навлечь на меня тысячу бед, которые ни общественные институты, ни сверхъестественные дары, полученные мной от незнакомца, не могли устранить. Он мог измучить меня и подавить все мои желания, так что во мне угасла бы последняя искра благородной предприимчивости и гордого великодушия. Насколько я понимал, он мог своевольно распоряжаться моей свободой много лет. Однако я осознавал, что лучше всего относиться к нему с презрением и пользоваться им как лопатой или заступом для осуществления своих целей, не давая ему пробуждать собственные страсти. Я тут же успокоился, и он сразу ощутил перемену в моих чувствах.

— Похоже, вы удивлены тем, что я не выполнил договора с вами, — продолжил он. — Я горжусь тем, что стою выше предрассудков, которых остальные боятся, как дети гоблинов. Поэтому для меня не существует законов, кроме собственного интереса; и я не понимаю, каков мой интерес соблюдать договор с вами.

— Что стало с графиней?

— Не знаю, да меня это и не волнует. Думаю, всю ночь простояла под стенами крепости; насколько мне известно, никого из тюремщиков она не беспокоила.

Я почувствовал, что не все еще страсти во мне подавлены. Я прикусил язык, но глаза мои выдали меня.

— Что вы собираетесь делать со мной?

— Держать вас под неусыпным надзором. Я получил от вас тысячу фунтов, теперь надо озаботиться тем, чтобы не потерять свое место.

— А зачем вы явились ко мне теперь?

— Ну, говоря по совести, я еще не окончательно решил, какого поведения мне придерживаться, и, для того чтобы лучше рассудить, я пришел сюда.

— А вы не боитесь, что я поставлю в известность правительство о том, как вы обманули меня?

— Вы поставите в известность! Разве вы не у меня под замком? Предупреждаю вас, я буду следить за всем, что выходит из этих стен и адресуется правительству.

— Графиня имеет разрешение посещать меня.

— А мне какое дело? Я могу препятствовать ей, сколько пожелаю. Ей будет непросто пробиться к правительству, к тому же она не так глупа, чтобы не понимать, что жалобы на меня — не лучший способ добиться свободы для человека, осужденного на пожизненное заключение. Я в любой момент оглашу историю о том, как вы пытались подкупить стражу, и, не сомневайтесь, мне не понадобятся доказательства. Этим будут оправданы любые строгости в отношении вас, это же опровергнет любое ваше обвинение, выдвинутое против меня. Неужто вы думаете, что слову тюремщика поверят меньше, чем слову убийцы, находящегося в заключении?

— Я могу привлечь в качестве свидетелей ваших собственных прислужников, трое из которых совершили на меня нападение прошлым вечером.

— Остолоп, неужто ты считаешь, что я доверил им свою тайну? Им нечего сказать, и они ничего не знают, кроме того, что ты вступил в заговор с моим черномазым, который заключен в карцер за свое преступление. Он — мое единственное доверенное лицо, но я доверяю ему, потому что его глупость обеспечивает мне его преданность.

— Допустим, я удвою размер выкупа, предложенного мною за свободу, какие я буду иметь гарантии, что вы соблюдете наш договор?

— Ну, если вы готовы на это, положение дела меняется.

— Тогда вы не захватите деньги и не станете удерживать меня, как вы это сделали сейчас?

— Предположим, что я именно так и поступлю, — что вы сможете сделать? У вас есть выбор?

Я не видел выхода и был вынужден рискнуть, не имея возможности воспрепятствовать повторному вероломству. Тюремщик принял мое предложение без какого бы то ни было пиетета, пытаясь изобразить безразличие и угрюмость. Однако вторая тысяча обладала неотразимым очарованием, и против собственной воли сердце у него учащенно забилось, черты лица расслабились и улыбка заиграла на устах. Он не знал, что и думать. Легкость, с которой я извлекал требуемые суммы, прилагая при этом усилий меньше, чем какой-нибудь герцог