Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Тем же вечером хозяин собаки скончался, предварительно попросив меня препроводить его останки в усыпальницу его предков в Пизе. Пес, охваченный безмолвной тоской, не отходя сидел у останков хозяина, а потом последовал за ними в Пизу. После похорон он предпочел остаться со мной, и никто не смог поколебать его решения, ибо брат и родственники его бывшего хозяина были ему почти незнакомы, хотя и с радостью приняли бы его к себе. Это приключение принесло мне определенную выгоду, а именно дружбу и покровительство Филозанто и Карраччиули — двух наиболее влиятельных семейств в Пизе.

Однако я еще не закончил рассказ о своей собаке. Спустя несколько месяцев после того, как мы обосновались в окрестностях Пизы, в городе осмелился появиться слуга усопшего. Он считал, что никому не может быть здесь известен, так как господин нанял его, когда обучался в университете Болоньи, и распорядился, чтобы до предполагавшегося путешествия во Францию тот оставался на месте, оплачивая долги и улаживая прочие дела хозяина. Однако, прибыв в Пизу, он неожиданно столкнулся с врагом, о существовании которого даже не подозревал. Пес издали увидел его на улице, рванулся к нему с невиданной яростью и кровожадно вцепился в него. Человека удалось высвободить из его хватки, лишь когда он был уже серьезно и опасно изранен. Подвергнувшись такому нападению, обреченный негодяй почувствовал угрызения совести, и его обуял суеверный ужас: он рассказал, кто он, признался, что соучаствовал в убийстве своего господина и что заметил это лишь пес, в то время как несчастный Филозанто так ничего и не заподозрил. Далее он заявил, что не знает, что заставило его прийти в Пизу, что он подчинился порыву, которому не мог противиться, и теперь рад, что Провидение таким образом привело к раскрытию его вины. Он был подвергнут суду и казнен за свое преступление.

Харон2 — так звали мою собаку — во всем проявлял себя существом преданным и сообразительным, что и подтвердилось в этом происшествии. Таким образом он стал любимцем всех членов моей семьи и особенно Гектора. Однако сам пес с удивительной утонченностью выделял меня из всех. Любимым занятием его погибшего хозяина были игры на свежем воздухе, а главной отличительной чертой — редкая близость и дружба с псарями. Именно этим он завоевал расположение Харона, а возможно, и пробудил в нем сообразительность и прочие достоинства. Признаюсь в своей слабости. Я не мог противостоять услужливости и вниманию этой благородной твари; и, хотя никогда ранее я не испытывал особой симпатии к представителям собачьей породы, сообразительность и величавость этого пса завоевали мою любовь. Я любовался его статью и ловкостью, когда он прыгал и резвился передо мной на поляне. В разгар самых веселых забав он по первому поданному мною знаку умел насторожиться и направить все свое внимание на достижение поставленной цели. Каждое утро, когда я выходил из своей комнаты, он приветствовал меня, выказывая искреннюю и бесхитростную почтительность, и, не окажись его рядом в нашей непритязательной домашней обстановке, я бы тяжело переживал его отсутствие. Он стал моим спутником

во время одиноких прогулок, когда глубокие раздумья заставляли меня избегать общества людей. Я привык в такие минуты видеть Харона и чувствовал бы себя неуютно, если бы его не оказалось рядом. Я заботился о его здоровье, развлечениях и о том, чтобы ему было вольготно; и, обрушься на него какое-нибудь несчастье, я бы стал переживать это гораздо тяжелее, чем это допускается разумным отношением. Вряд ли я видел бы необходимость добавлять к этому простому рассказу о моем верном Хароне эпизод, когда он спас жизнь прелестного десятилетнего мальчика, случайно упавшего в Арно и вытащенного собакой за одежду на берег, если бы эта история не была связана с тем, что у меня будет возможность рассказать в самом скором времени.

Глава II

А теперь пора возвратиться к главной теме моего повествования, которое я уже отчасти предвосхитил описанием этих подробностей. Я обосновался, как уже было сказано, в окрестностях города Пизы. Мы с Маргаритой питали предрасположенность к сельскому уединению. Я счел, что она во всех отношениях подходит как для физического, так и для умственного совершенствования моих дочерей и вследствие этого приобрел небольшое владение, хотя и скромное на вид, зато удачно расположенное на живописных берегах Арно. Здесь я намеревался оставаться до тех пор, пока не поправится моя жена, чей недуг, как я льстил себя надеждой, быстро будет излечен уединением, покоем, вниманием и добротой. Именно этому я намеревался посвятить свои усилия. Поддерживавшая меня, когда, по собственной вине потеряв все свое состояние, я впал в бездну безумия, она в полной мере заслужила, чтобы я отплатил ей тем же. В собственных глазах я бы стал выглядеть в высшей степени отвратительным и презренным, если бы пренебрег чем-либо, что было в моих силах, для исцеления того горя, причиной которого стали мои же собственные опрометчивость, глупость и эгоизм. Оказываемая ей мною непрестанная череда мелких непритязательных знаков внимания проливалась на мою горящую в лихорадке и измученную раскаянием совесть каплями целительного бальзама. Но в действительности ничто не могло унять мою боль — я постоянно чувствовал, как мое сердце грызет червь совершенного преступления. И все же мои заботы о Маргарите, хоть и на короткие мгновения, приглушали мои страдания; и это временное облегчение, каким бы эфемерным оно ни казалось, я ценил превыше всех богатств мира.

Казалось, мы с Маргаритой в это время поменялись характерами. Ее одолевала апатия, ее духовное и физическое здоровье было подорвано, ее преследовали тягостные мысли, надежды ее рухнули, упования потерпели крах. И все же она сохраняла свое превосходство по сравнению с тем, что являл собой я, когда находился в таком же положении. Она пыталась извлечь все возможное из того, что было оставлено ей судьбой, пренебрегая бесплодными попытками позабыть о потерянном. С невыразимой нежностью она хлопотала над своими дочерьми, утешала их, вразумляла и старалась закалить их души в преддверии бед, которые еще могли обрушиться. Она воспитывала их ум, вдыхала в них силы и решимость. В ее беседах с детьми звучали поразительные нотки нездешнего и божественного. Красноречие ее было пышным и богатым, манеры естественными и непритязательными, слова — простыми и свободными от преувеличений и необузданных страстей, но покоряющими в силу заложенной в них любви. Они глубоко западали в души ее слушательниц, казалось, сообщая новый поворот их характерам и умонастроениям. Они придали характеру Юлии большую определенность и в то же время строгость, вдохнули редкостную мягкость и