Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

семейства, пробудили и увеличили зародившуюся привязанность Гектора ко мне. Он не мог себе представить, чтобы отец таких дочерей и избранный муж подобной женщины мог бы быть лишен права на то, чтобы быть любимым. Он нашел свои объяснения предпринятой мной попытке подкупить его — этому поступку, который он никогда в полной мере не мог понять. У меня есть все основания полагать, что его участие в моих химических опытах и те чудеса, которые я время от времени показывал ему, чтобы вызвать его изумление, не возвышали меня в его глазах. Но он не мог не видеть во мне многие добродетели доброго мужа и хорошего отца, и они, будучи новыми для него, сильно располагали его в мою пользу. Размеренность моих привычек и мягкость поведения также завоевывали его симпатию и уважение. Никогда еще чувства бедняги не проявлялись с такой силой, как в этом новом для него положении; он с радостью подставил бы свою шею под нож убийцы, лишь бы отвратить возможное несчастье от любого из нас.

Спокойствие и благоденствие часто порождают желания и устремления, неведомые ранее. Периоды превратностей судьбы становятся временем трезвых размышлений, они усмиряют лихорадку мыслей и учат нас удовлетворяться малым. Удовлетворенный же человек склонен давать волю своему воображению, отказываться от привычных ежедневных радостей и уверенно стремиться к еще не испытанному. Так было и с Гектором: он влюбился. Наша уютная и скромная усадьба находилась не более чем в двухстах ярдах от типичной итальянской деревеньки. Неискушенным сердцем Гектора завладела горничная с маленького albergo3, располагавшегося там. Несколько крестьян пригласили Гектора на ночное празднество, проводившееся на лужайке перед постоялым двором, и, хотя я бы предпочел, чтобы моя прислуга отказывалась от такого рода развлечений, мне не хватило жестокосердия отказать ему в этом. Я полагал, что Гектор быстро пресытится и впредь не станет прибегать к увеселениям такого рода. Но я обманулся. Из всех собравшихся он оказался самым веселым и обаятельным участником. Жизнелюбие его било ключом, а добродушное веселье не могло никого обидеть. Он был неистощим в своих шутках и без устали танцевал с проворством и живостью. Одним словом, совершенства Гектора, несмотря на темный оттенок кожи, омрачавший его лицо, завоевали сердце и вызвали расположение полненькой розовощекой служанки. Взгляды, которые она на него бросала, и авансы, которые давала, были слишком очевидны, чтобы их не заметил даже скромный Гектор. Он почувствовал себя польщенным — такова уж человеческая природа — тем, что внезапно стал объектом восхищения и предпочтения со стороны женщины, которую его воображение, возбужденное ее явным вниманием, наделяло бесчисленными прелестями. Он уже чувствовал, что до скончания века, храня честь и верность, будет принадлежать ей.

Любовь преподала Гектору урок, о котором он ранее и не подозревал. По своей природе он был чистосердечен, и, пока дело касалось верности господину, душа его была столь же открыта, как и его лицо. Любовь научила его утайкам. Неотесанному слуге или необразованной деревенщине так же свойственно похваляться победами, одержанными над женским сердцем, и приносить в жертву репутации возлюбленных на алтарь собственного тщеславия, как и любому бессердечному щеголю. Не таков был Гектор. Он затворил новые для него чувства обожания и преклонения в святилище своей души. Сама природа совершала в нем свои таинственные преобразования, и он стыдился говорить и смущался слушать об испытываемых им теперь чувствах, о существовании которых он прежде и не догадывался. Его безыскусный и откровенный характер укрылся под личиной хитрости. Никогда не рассказывал он о своей любви в присутствии какого-либо безразличного слушателя. Он усердно избегал даже упоминания имени той, к кому был привязан. В любом другом случае он сообщил бы мне о своих намерениях и заранее испросил бы у меня дозволения на отлучку перед своими походами. Однако любовь настоятельно требовала от него сохранения тайны, и он прикладывал все мыслимые усилия, чтобы ни я, ни кто-либо другой не узнали, куда он отправился и что он вообще отсутствует.

В одно из посещений своей прекрасной donzella4 он случайно и неосторожно намекнул на сцены, свидетелем которых только что был в моем потайном гроте. В девушке проснулось сильное любопытство, и она принялась расспрашивать его. Он вздрогнул и, осознав то, что только что сказал, ужаснулся. Я строго запретил ему рассказывать что-либо о членах своей семьи. Я счел достаточным это предостережение, ибо, как уже упоминал, не сомневался в том, что он не общается ни с кем, за исключением лиц, проживавших под моей крышей. Естественно, Гектор ужаснулся, что на него падет вина за разглашение постороннему лицу сведений, которые я так старательно стремился скрыть даже от членов собственной семьи, поэтому он, выказывая огорчение, категорически отказался произнести еще хотя бы слово на эту тему.

Девушка, уязвленная его упорством, решила прибегнуть к женским уловкам. Сначала она грубо выразила резкое неудовольствие и презрение; она не сомневалась, что человек, отказывающий ей в таком пустяке, не мог испытывать никаких чувств по отношению к ней. Она потребовала, чтобы он уходил и больше никогда не появлялся. Потерпев поражение, она прибегла к способам другого рода — она стала плакать, называть его жестоким, коварным и злым; она говорила, что он вознамерился погубить ее, ее охватили приступы рыданий и истерические страсти, но и в разгар всего этого Гектор продолжал оставаться недвижимым, как мраморная скала. Все происходившее он воспринимал в самом буквальном смысле — он болезненно переживал ее суровость и самым искренним образом, возможно, как никто другой, сочувствовал ее горю, и тем не менее ей ничего не удалось добиться от него. На карту была поставлена его верность господину, и он был готов скорее умереть на дыбе, чем хотя бы в малейшей степени изменить ему.

От этих уловок девушка перешла к способам, более присущим привычкам ее жизни. Она приложила все свое умение, чтобы смутить его хитрыми окольными вопросами. Он должен был бы бежать от них, но на это Гектор был не способен. Он был огорчен ее жестокостью и опечален тем, что неумышленно причинил ей боль. Вследствие всего этого сердце его растаяло, и он не мог совершить что-либо бестактное и грубое по отношению к ней. Девушка обладала особым умением искусно задавать вопросы и могла поспорить в этом с самым искушенным судейским. В то же время это являлось самой слабой стороной Гектора, с которой он мог подвергнуться нападению. Простодушие превратило его в беззащитную жертву. Менее всего он был способен на то, чтобы распознать различные лики двусмысленных вопросов и обойти