Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

— Неужто ты не убьешь меня? — жалобно воскликнул он.

— Что ты такого сделал, что заслуживаешь смерти?

— Убей меня! Только убей меня! Прошу, убей меня! — И он с мольбой протянул ко мне руки.

— Гектор, что означает твое отчаяние? Что случилось? Ты пугаешь меня.

— Говорить ли мне? — ответил он. — Стать ли мне собственным обвинителем? — И он разразился целым потоком слез. — Чтоб мне умереть! Чтоб меня разорвали на тысячу кусков, прежде чем это произошло! Воистину, сударь, я невиновен! Я не хотел зла! Воистину, сударь, я не виноват!

— Что ты сделал? Откуда эти ссадины и эта рана?

— Это все моя вина! Это все я сделал, и никто другой! Почему вы не убиваете меня?

— Гектор, я не в состоянии более сносить эту неопределенность. Соберись, успокойся и расскажи мне, что произошло!

— Сможете ли вы простить меня?

— Простить тебя за что? Что ты сделал, чтобы заслужить мой гнев?

— Нет-нет, я не хочу быть прощенным! Я прошу лишь об одном, чтобы вы возненавидели меня, отвергли, прокляли и убили!

Это уже выходило за пределы всякого терпения.

— Я никогда никого не любил, кроме вас, своей госпожи и моих дорогих барышень. Никогда еще я никому не принес горя, и вот моя глупость погубит всех! Простите меня, сударь! Я более не буду вас томить. Сейчас я опомнюсь и расскажу вам все что случилось.

Затем он сообщил мне, чередуя свой рассказ многократными отступлениями и страстными излияниями, что только что узнал: о моей дурной славе некроманта, об ужасных и сверхъестественных историях, передававшихся обо мне, о всеобщей неприязни, о кровожадности, сопровождавшей эту неприязнь, и о последствиях, которые, как он опасался, могли из нее проистечь. Он во всем винил собственную опрометчивость и разглашение подробностей, которые исторгла из него необыкновенная хитрость горничной, несмотря на его непоколебимый отказ знакомить ее хоть с чем-нибудь. Некоторые из этих подробностей Гектор случайно услышал из уст проживавшего поблизости поселянина и бросился страстно защищать меня. Пока они были поглощены ожесточенным спором, вокруг них собрались другие, но ни в одном из присутствовавших Гектор не нашел поддержки — все оказались моими противниками. Раздраженный спором и ругательствами, которые изливались на него самого и его господина, Гектор ударил самого наглого из спорщиков. Тут же на него навалилось несколько человек, и лишь благодаря своей необыкновенной силе и ловкости ему удалось выйти живым из их рук. Помимо бесчисленных ударов, нанесенных кулаками, ногами и палками, он получил две или три колотые раны, теми ножами, с которыми итальянцы привыкли нападать на своих врагов. Нетрудно было догадаться, что отважное и благородное поведение Гектора, выступившего на мою защиту, значительно увеличило опасность моего положения. Его и меня осыпали многочисленными проклятиями, при этом крестьяне поклялись, что осуществят свою месть, подпалив мой дом. Рассказав свою историю, Гектор завершил ее новыми мольбами убить его, чтобы он смог загладить оплошность и глупость, в силу которых стал источником моих несчастий.

Отчаяние бедняги было так велико, что побудило меня приложить все силы, чтобы успокоить его.

— Гектор, — сказал я, — ты поступил опрометчиво, но я не предвижу таких последствий, которые заставляет тебя предсказывать твое перепуганное воображение. Пустые угрозы мужланов, произнесенные ими во время драки, не стоят внимания. Я не настолько труслив и слаб духом, чтобы их бессмысленная болтовня могла вывести меня из равновесия. Я не сомневаюсь в твоей верности и любви. Я не сержусь на тебя. Ошибка, в которой ты повинен, проистекает не из недостатка бдительности или привязанности. Ты сделал все что мог, а то, что тебе не удалось, было не в твоих силах. Сейчас ты поступил правильно и мудро, познакомив меня с подробностями и размером грозящей опасности; не сомневайся, я приму все необходимые меры предосторожности, будь же и ты бдителен, дабы предвосхитить возможное несчастье.

Так я пытался успокоить честного Гектора, но добился немногого. Он горестно склонил голову и отказывался от того, чтобы быть утешенным. Стыд и ужас обуяли его, и он не знал, как противостоять их совокупному давлению. Он умолял меня не убаюкивать себя чувством воображаемой безопасности и не низвергаться слепо в пучину собственного крушения. Он просил меня не давать ему своего прощения. Мои мягкость и снисходительность заставляли его лишь с большим ужасом взирать на совершенное им преступление. Если же я все-таки откажусь наказать его и смертью или другой карой облегчить муки его совести, то он хотя бы отдаст себя противодействию тому злу, которое сам породил, и скорее умрет, чем позволит хоть волосу упасть с наших голов. Эта мысль, казалось, слегка успокоила его; но доставленное ею удовлетворение промелькнуло лишь мгновенной искрой, он ни минуты не мог спокойно оставаться на месте; он заламывал в отчаянии руки и выказывал все признаки глубочайшего горя. Я осмотрел его ссадины и раны, и последние, несмотря на то что обильно кровоточили, оказались не слишком опасными. Я предупредил его, чтобы впредь он был осмотрительнее, наказал, чтобы он не рассказывал о происшедшем никому из моей семьи, и потребовал, чтобы он больше не вступал в споры и драки, стараясь меня защитить.

И хотя я пытался легко отнестись к услышанному из сострадания к огорчению моего слуги, когда я обдумал все в одиночестве, происшедшее отнюдь не показалось мне обыденным или легковесным. Частично рассказ Гектора объяснял смерть Харона, который, как я теперь понимал, пал жертвой суеверия моих невежественных соседей. У меня всегда были мрачные представления о характере итальянцев, которых я считал нацией гораздо более недоверчивой, кровожадной и жестокой, чем какой-либо другой из народов мира. Я проклинал свою судьбу, сделавшую меня жертвой их злобы. Я клял собственную глупость, заставившую меня взять себе доверенного в моих личных занятиях, хотя и посвятил я его в очень немногое и он мне казался настолько надежным, что я не мог себе даже вообразить то зло, которое из этого воспоследовало. Я решил, что не стану подвергать себя риску возможных зловещих последствий, которые, на мой взгляд, в сложившемся положении могли легко обрушиться на меня. Я сетовал на слабое здоровье и сомнительное душевное состояние моей возлюбленной Маргариты, в силу которых я не мог тут же поменять место жительства. Я был горько разочарован состоянием ее здоровья. Я выискивал признаки улучшения, а находил увядание, хотя оно и было медленным и почти незаметным; время от времени я даже льстил себе надеждой, что движение пошло в обратном направлении, но иллюзии