Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

На следующее утро после несчастья, случившегося с Гектором, и его рассказа, я отправился в Пизу, решив посоветоваться с маркизом Филозанто, старшим братом несчастного Андреа, который был лучше знаком с характером итальянцев, чем я, и понимал особенности этого характера, сформировавшиеся в той области, где конкретно обитал я. Маркиз был человеком, заслужившим всеобщее восхищение тонкостью своих суждений, зрелостью мыслей и изяществом вкуса. По складу ума его с трудом можно было счесть за итальянца. Он несколько лет провел в Англии, где свел близкую дружбу с Генри Говардом, графом Серрей8, который спустя некоторое время пал жертвой ревностной тирании собственного монарха — короля Генриха VIII. Маркиз был прямодушен, благороден и бескорыстен и пользовался такой симпатией всех членов своего дружеского круга, как ни один известный мне человек. Характер у него был жизнерадостным, и он всегда видел мир с наилучшей стороны, а в силу благородства своей души он не мог поверить в надвигающуюся угрозу или различить зародыш бури, безмолвно таящийся в легком облачке.

Во время нашей беседы я оказался под слишком сильным влиянием его искренности и необъятных душевных способностей, чтобы в должной мере обратить внимание на только что описанные свойства его характера. Я подробно пересказал ему факты, сообщенные мне Гектором; что до свойства моих личных занятий, я ограничился тем, что сообщил ему, что занимаюсь химией и отношусь к тому роду лиц, обычно считающихся фантазерами, которые развлекают себя надеждами на обнаружение философского камня. Выслушав до конца мою историю, маркиз посмеялся над моими опасениями. Во встревоживших меня фактах он не видел ничего, кроме проявления трусливого суеверия, которое достигло своего высшего накала в убийстве пса и стычке между задиристым поселянином и чересчур чувствительным к репутации господина слугой. Он заверил меня, что времена упомянутых мной предрассудков давно миновали и что его соотечественники заслуживают подобных обвинений гораздо менее, чем другие, так как, живя в самом центре католического рукоположения и источнике его распространения, они обладают более глубоким проникновением в таинство и не подвергаются насилию, накладываемому расстоянием для увеличения благоговения. С пышным красноречием он обличил порок подозрительности, заявив, что тот кормится состоянием непрерывных тревожных предчувствий, подобным ревности влюбленных. Его вынашивают не существующие замыслы, но блуждания расстроенного воображения. Подозрительность постоянно нарушает и спокойствие своего обладателя, и мирное существование общества. И зачастую, избегая воображаемых несчастий, ведет к истинным бедам. Маркиз посоветовал мне вернуться домой и успокоиться. Он рекомендовал разогнать тучи, омрачающие мое душевное состояние, и поощрять в себе доверчивость и жизнерадостность, а также великодушную веру в искреннее расположение ко мне человечества. В конце он посоветовал продолжать мои изыскания, избегать огласки и довериться его

проницательности, подсказывающей ему, что никаких дурных последствий не предвидится.

Упреки маркиза Филозанто заставили меня заподозрить себя в напрасном легковерии. Я решил, что слишком покорно соразделил ощущения и предчувствия бедного невежественного арапа, а потаенные горести, носимые в душе, исказили мое восприятие и усугубили обстоятельства, которые сами по себе ничтожны и несущественны. Я начал чуть ли не стыдиться мрачности своих предчувствий. Увы, я не мог последовать совету маркиза относительно душевной жизнерадостности, но я мог избавиться от своего нынешнего уныния, перестав видеть в искаженном свете все окружающее. Личности с выдающимся интеллектом всегда оказывали сильное влияние на мои представления. И не то чтобы я считал собственные мыслительные способности исключительно низкими, но я рассуждал следующим образом: возможно, лицо, с которым я советуюсь, столь же хорошо осведомлено в интересующем меня вопросе, как и я, в таком случае его мнение заслуживает такого же внимания, как и мое собственное; таким образом без какого-либо трусливого самоугрызения с моей стороны равновесие доводов существенно менялось. К тому же, возможно, в целом и не превосходя меня, в данном конкретном вопросе он мог обладать большими познаниями. И в обоих случаях мои представления существенно менялись. Не было случая, чтобы я выслушивал соображения одаренного человека, отличающиеся от моих собственных, и они бы не потрясали меня настолько, чтобы я не менял своей точки зрения, разве что они были очевидно неразумными или фантазерскими.

Такое действие на меня произвели тогда и высказывания маркиза. Я стряхнул с себя все предчувствия и посмеялся над своими опасениями. Я устыдился трусости, охватившей меня, когда я замыслил бежать от столь незначительной угрозы. Я решил, что опасности, создаваемые неразумными страстями своевольной толпы, возрастают при серьезном к ним отношении и ослабевают, если к ним относиться с пренебрежением или отвергать их с великодушным спокойствием.

Глава V

Тем временем неугомонный Агостино ни в чем не уклонился от поставленной перед собой цели и продолжал строить свои козни. Он полагал, что разрушительная мина уже достаточно хорошо подготовлена и что теперь он с полной уверенностью может переходить к ее завершающему взрыву. Он понимал, что зашел уже слишком далеко, чтобы отступать, что смерть Харона и нападение на Гектора вполне намекали на то, что должно было воспоследовать, и что теперь было бы неразумным и глупым давать мне время на размышления. Страсти его соучастников разогрелись до безумия, подхлестываемого ужасом, и нуждались лишь в хладнокровном и искусном руководстве, чтобы обратить их в силу ярости и разрушения.

С той же безоговорочностью, с какой я поверил маркизу, я скоро удостоверился, что высказанные им соображения продиктованы излишней оптимистичностью и самоуверенностью. Вернувшись из его дворца, я стал очевидцем нескольких эпизодов, свидетельствовавших о том, что отношение ко мне населения изменилось. Люди более не глазели на меня с почтительным подобострастием и не убегали при моем появлении. Они смотрели теперь с вызовом и достаточно громко, чтобы все можно было расслышать, бормотали в мой адрес проклятия, демонстрируя отвращение и презрение ко мне более чем выразительными жестами. На меня бросались взгляды, горевшие свирепой ненавистью, а когда я проходил мимо, бормотание перерастало в выкрики и грубые ругательства. Это продолжалось изо дня в день, причем, каждый следующий день становился еще более жутким и непереносимым, чем предыдущий. Те, кто никогда не оказывался в схожем положении, не смогут отдать должное моим страданиям. Возможно, они скажут, что переживавшееся мною тогда несчастье было пустяком и что лишь слабых духом могут волновать выкрики и вопли толпы и огорчать ее шиканье и насмешки. Я бы не сказал этого, и ощущения мои были иного рода. Нет удовольствия более присущего человеческому сердцу, чем одобрение и привязанность ему подобных. Призываю Небеса в свидетели,