Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

включая несчастную судьбу нашего благородного Гектора. Стремительная череда событий, происходивших в течение последнего этапа нашего пребывания в Пизе, вынудила меня почти умолчать о том, какое впечатление они производили на Маргариту. Но вряд ли читатель может быть настолько бездумным и невнимательным, чтобы с легкостью не представить себе, что она их переживала в высшей степени болезненно и тяжело. Этот последний удар она уже не смогла снести. Маргарита уже несколько месяцев была беременна. У нее тут же начались схватки, и она разродилась мертвым ребенком. Первое известие, которое я получил по прибытии, гласило, что моя жена умирает.

Однако она скончалась не в Лукке. После нескольких дней критического состояния, когда она находилась между жизнью и смертью, самочувствие ее заметно улучшилось, а еще через неделю, несмотря на ее слабость, стало очевидным, что конец не будет скорым. Мы договорились отправиться в Испанию. Нельзя было исключить, что морской воздух окажется благотворным для нее, и это предложение получило горячую поддержку со стороны врачей Маргариты. Однако они не в полной мере были знакомы с природой ее расстройства. Во время путешествия кризис возобновился, и его сопровождали столь зловещие симптомы, что мы и не чаяли довезти ее живой до земли. Мы высадились в Барселоне 14 апреля 1546 года.

Как только мы обосновались в этом городе, Маргарита, прекрасно осознавая свое состояние, собрала наших дочерей и излила на них такой поток ничем не сдерживаемых ласк, одарила их таким жаром любви, который отличал и возвышал ее над всеми когда-либо жившими на земле. Маргарита находилась в полном рассудке, и душа ее ничем не была замутнена. Приподнятость ее речи не страдала невоздержанностью, которая заставила бы девочек с еще большей остротой ощутить предстоящую им утрату. Выражавшиеся ею чувства были светлы, спокойны и возвышенны, а язык можно было уподобить красноречию бесплотного духа, освободившегося от влияния и волнений человеческих страстей. Она напомнила девочкам, что они — сестры и каждая должна теперь выполнять по отношению к двум другим обязанности сестры и матери. Она сказала, что если они будут мудрыми и добрыми, то обретут счастье друг с другом и их союз станет школой, готовящей их к более серьезным и почетным обязанностям, предназначенным им природой. Ее отношение ко всему суетному и преходящему изменилось вследствие того, что она стояла на краю могилы. Утайки и отсутствие взаимопонимания разбили ей сердце, но она простила меня. То, что когда-то казалось чрезвычайно значимым и важным, теперь таяло в отдалении, теряясь во множестве обыденных человеческих забот, и исчезало из виду; она сказала, что еще раз хочет ощутить жизнь, прежде чем страсти и тревоги этого мелкого мира снова поглотят ее. В последнее время она хотела жить лишь ради своих дочерей. Теперь же она со всем примирилась и была готова к смерти. Она восстановила связи и узы между мной и моими дочерьми; но, возможно, будет лучше, если мы разорвем их и освободимся друг от друга. Через четыре дня после нашего приезда в Барселону Маргарита умерла.

Из всего широкого разнообразия объектов, которые этот жалкий мир представляет нашему взору, нет зрелища ужаснее и печальнее, чем вид когда-то любимого и более не существующего человека. Я видел — глаза мои лицезрели — безжизненный труп Маргариты. О Всемогущий Господь! Что есть человек? Из чего мы созданы? Эта жалкая оболочка вмещает в себя то, чему в течение многих лет мы поклоняемся, ибо лишь в ней содержится все, что мы знаем и в чем видим совершенство. И вот сердце перестает биться. Теперь нигде в теле нет ни мысли, ни чувства, ни добродетели. Оно еще существует, но лишь для того, чтобы посмеяться над моими чувствами и унизить мое горе, чтобы наполнить мою душу необъятным, непереносимым и невыразимым страданием. Щеки побледнели и пожелтели, глаза провалились и обведены черными кругами. Разложение и тлен уже завладели своей жертвой и сделали вид ее ужасным. Закройте, Бога ради, закройте покровом эти безжизненные черты! Схороните, схороните их глубоко во чреве земли! Не дайте моему воображению последовать за этим телом в могильные покои и лицезреть губительную сырость и все последовательные этапы разложения! Пусть я вспоминаю то, какой Маргарита была при жизни, ее многочисленные совершенства и несравненные добродетели — да, во всей роскоши и величии их подробностей, — ибо это есть божественное, дарованное Небом безумие; но не дай мне Бог вспоминать Маргариту такой, какой я видел ее на смертном одре, иначе неистовство мое станет святотатственным!

У меня нет более сил говорить о положении, в котором я оказался, поэтому пусть читатель, если может, сам представит себе его. Я любил лишь единожды в своей жизни; я никогда никого не любил, кроме Маргариты. Все остальные привязанности опаляли лишь мертвенным холодом по сравнению с этим чувством. Ее кончина стала величайшим потрясением для меня, она отделила все что было пропитано жизнью от времени, заполненного лишь леденящим небытием, и эта разверзшаяся бездна навсегда отрезала меня от всего человеческого. Таково было наследство незнакомца: сын мой скитался, я был объявлен убийцей, Гектора постиг незаслуженный трагический конец, лучшая моя половина нашла свою преждевременную гибель! Кто бы мог подумать, что этот коварный дар менее чем за два года столь страшно преобразит мою жизнь, уничтожив все, что составляло ее счастье?

Пробыв некоторое время в ужасной и зловещей Барселоне (каковой она стала представляться мне в дальнейшем), мы перебрались в Мадрид. Пусть поверит мне читатель: все мое желание к демонстрации собственного величия и роскоши теперь исчезло. Я более не буду говорить о характере Маргариты и не буду слагать ей панегирик. История ее жизни наилучшим образом свидетельствует о ее добродетелях. Даже недостатки, если таковые у нее были, проистекали от искренности ее чувств и открытости восприятия, благородства, рассудительности и сердца, преисполненного нежностью. Скромное надгробие в западном притворе барселонского храма хранит на себе ее имя и фамилию с одним лишь дополнением: «...хранительница семьи в бедности и невзгодах, жертва неблагодатного богатства ее безутешного и раскаивающегося мужа».

Но, прощаясь с ней навсегда и таким образом предавая нерушимому забвению все ее совершенства, мог ли я не чувствовать, что никогда уже более не смогу вступить в подобный союз, благословленный Небесами? Можно было бы счесть, что я должен был смириться с этим, достигнув уже более сорока лет от роду и проведя из них почти двадцать в самом завидном брачном союзе, благословленным достаточно многочисленным потомством. Но, не вдаваясь в справедливость этого утверждения по отношению к роду человеческому в целом,