Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

что могу восстановить их и вернуть по первому же желанию. А потому, повторяю, что тогда я не был одинок, теперь же остался совсем один. По той же причине, которая заставила меня расстаться с моими дочерьми, дабы не стать источником их дальнейших бедствий, я не мог стать родителем нового потомства, которое мог обречь на подобные же несчастья. Так скажите же мне: не одинок ли я был? Я вспомнил слова незнакомца, исторгнутые из него неизбывной мукой в моем летнем домике: «Один! Один! Без друзей!» — и начал постигать загадку его жизни.

Я обеспечил своих дочерей постоянным доходом замка Сен-Леон и выкупил для них все свои наследственные владения. Некоторое время я пробыл в Монтобане, чтобы узнать о результатах этого моего предприятия и получить сведения об окончательном устройстве их жизни. Я с удовольствием узнал, что они нашли новое место своего обитания мирным, спокойным и достойным; я повелел, чтобы они вспоминали и говорили обо мне как об усопшем. Я внушил им мысль, что по отъезде из Монтобана я отправлюсь в длительное путешествие, пересеку Инд и Ганг и углублюсь в самые отдаленные страны Востока. Какая необычная, какая горестная судьба! Я преждевременно умер для своей отчизны и для своих соотечественников только потому, что мне было предназначено не умирать никогда! Первое чувство, которое я испытал, узнав о благоденствии своих дочерей, как я уже говорил, было удовольствие, второе же напоминало пережитое дьяволом, когда он явился в рай для того, чтобы искусить наших прародителей. С долей черной зависти я думал об их счастье, которое я вряд ли когда-либо мог разделить. И пусть меня не осудят за это: пусть любой человек поставит себя на мое место и ответит, не будет ли у него вызывать двойственные чувства вид счастья любимых им, но разлученных с ним людей? С тяжелым сердцем я направился обратно в Мадрид.

Хотя дух мой пребывал в крайне угнетенном состоянии, я решил не лишать себя преимуществ, приобретенных столь безмерной ценой. Я заставил стряхнуть с себя оцепенение и пробудить способности своей души. Я отказался сдаться на волю злых предзнаменований и вознамерился посмотреть, что еще можно извлечь из наследства незнакомца. Нет несчастья, которое не содержало бы в себе некоторой доли блага. Оставшись один и отказавшись от всех родственных уз, я смог более решительно и хладнокровно заняться преследованием своих целей. Ошибка, допускавшаяся мною в предшествовавших случаях, в которой я винил себя, заключалась в слишком поспешном использовании даров незнакомца, когда я еще в достаточной степени не соизмерил своих сил и не изучил возможности и способы использования своих орудий. Я уже достаточно пострадал от своей прошлой неуверенности и нерешительности. Я решил, что в дальнейшем, насколько это в сцлах человеческой природы, не буду обрекать себя на несчастья и подвергать себя новым неудачам, но позабочусь о том, чтобы мои занятия стали более упорядоченными. Полгода, последовавшие за моей разлукой с дочерьми, я посвятил изучению нравов и естественной философии. Я стремился узнать наипростейший способ приумножения богатства, наимудрейшие методы усыпления подозрений окружающих и господства над человеческими страстями, а также овладеть истинной наукой правильного применения своего состояния. Увы, впоследствии мне представилась целая череда поводов признаться в том, что, хотя я и овладел основными тайнами естественной магии, в науке о человеке я так и остался новичком, по крайней мере в той ее области, которая необходима человеку, распоряжающемуся вышеназванными тайнами.

В течение всей зимы никакие существенные происшествия не мешали моим занятиям. Моя апатия — паралич сердца при активной деятельности интеллекта — сохранялась. Я не заводил никаких знакомств; я был всего лишь зрителем оживленной жизни, которая шла вокруг. Я решил не обременять себя случайными связями; к тому же — так обычно и бывает — тот, чьи размышления посвящены какой-то тайне и кто пытается оградить груз собственных мыслей от посторонних, не имеет склонности вдаваться в вопросы праздные и несущественные.

За это время меня ненадолго встревожило лишь одно маленькое происшествие; однако спустя некоторое время я забыл и думать о нем. Во время рождественского праздника случилось так, что у меня возникло желание посмотреть на прославленный бой быков, который демонстрировался в присутствии императора и его двора. По большей части я стремился к уединенности, а потому с меньшей строгостью отнесся к тому, чтобы удовлетворить этот свой каприз. Когда зрелище началось, все мое внимание было приковано к происходящему. Я любовался обликом и красотой животных, свободой и величавостью их движений, мощной энергией их бросков. Однако по прошествии недолгого времени я заметил человека, который сидел на галерее недалеко от меня и, казалось, внимательно меня рассматривал. Его облик свидетельствовал о некоторой душевной утонченности, однако взгляд горел злобой и свирепостью. Впрочем, затем я снова повернулся к арене и перестал о нем думать. Через некоторое время совершенно случайно взгляд мой снова скользнул по той же галерее, и я заметил, что этот человек по-прежнему пристально рассматривает меня. Судя по всему, он так и не отводил от меня глаз. Так повторялось три или четыре раза. Не знаю почему, но я встревожился и начал ощущать неловкость. У меня, возникло смутное ощущение, что я уже встречал этого человека, но было ли это во Франции, Швейцарии или Италии — я сказать не мог. Глядя на его лицо, я испытывал неприятное чувство, возникающее, когда мы видим перед собой предмет, ассоциирующийся в нашем представлении с каким-нибудь несчастьем. Теперь я не сомневаюсь, что он находился в толпе, к которой я обращался с помоста на возвышенности незадолго до своего бегства из Пизы, и что он был одним из тех, кто наиболее рьяно жаждал моей погибели. Однако его внешность свидетельствовала о том, что он — испанец по происхождению, и в тот момент мне не удалось объяснить себе его загадочное поведение. Обнаружив, что мне не удается отделаться от его любопытного и пристального наблюдения, а также от вызываемого им чувства неловкости, я ушел с галереи, на которой сидел, и переместился на противоположную сторону арены. Через полчаса, случайно оглянувшись, я увидел этого человека рядом с собой. Тогда я обратился к нему с вопросом: «Вы меня знаете, сударь?» — на что он тут же ответил с явным кастильским акцентом: «Нет, сеньор!» Затем он стал более сдержан в проявлении своего внимания ко мне, хотя и продолжил наблюдать за мной.

Как только зрелище закончилось, я ушел и более не видел этого испанца. Я принялся ругать себя за малодушие, что позволил столь